kirovtanin (kirovtanin) wrote,
kirovtanin
kirovtanin

Category:

ЕО В последнем вкусе туалетом

Продолжаю комментировать «Евгений Онегин»
ГДЕ НАХОЖУСЬ: Двадцать шестая строфа первой главы. Продолжение описания одного дня из жизни героя.
ТЕКСТ:
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

ИНТЕРЕСНОЕ У НАБОКОВА:
«Думаю, что на этот бал (зимой 1819г.) Онегин отправлялся не в простом черном фраке, но (следуя скорее лондонской чем парижской моде) в небесно-голубом, плотно облегающем бедра сюртуке с медными пуговицами и бархатным воротником, под которым был очень узкий белый жилет. Из правого переднего кармана брюк у него почти наверняка свисала цепочка с брелком – от брегета; что касается брюк, то это были синие панталоны (так называемые «трико» - нанковые, с тремя пуговками у щиколотки) со штрипками поверх лакированных «лодочек». Шейный платок мог завязываться тридцатью двумя различными способами».

БРОДСКИЙ:
«Шеститомный «Словарь Академии Российской» 1789-1794 гг. не включал иностранных слов, отражая тенденции консервативных кругов дворянства, настроенных против языковых нововведений … ревнители отечественного языка употребляли названные слова на французском диалекте и находили их
непристойными при разговоре на русском языке»

ЛОТМАН:
Комментируемые стихи воспринимаются как ирония в адрес иноязычной лексики и европеизированного быта русского денди. Однако то, что П выделил курсивом «слов» (это подчеркиванье встречается уже в ранних черновых вариантах строфы), позволяет предположить, что здесь допустимо видеть и противоположную иронию в адрес шишковистского лексического ригоризма

Показательно и противоречие, с которым П в конце строфы утверждает, что он лишь встарь заглядывал в Академический Словарь, а в примечании (в первой публикации первой главы) сетует, что «наши писатели слишком редко справляются со словарем».

Существенно, что если в других случаях П составлял примечания с позиции некоего вымышленного «издателя» — даже ссылаясь в третьем лице на мнение А[лександра] П[ушкина] (см. с. 546), то здесь он демонстративно снабдил текст примечания пометой, указывающей на единство авторства поэтического и прозаического текстов. Таким образом, П, касаясь остро дискуссионной темы, дает сложное переплетение разнонаправленных высказываний и оттенков мысли, ни одно из которых в отдельности не может быть отождествлено с его позицией.

Панталоны, фрак, жилет в начале XIX в. относились к сравнительно новым видам одежды, терминология и функциональное употребление которых еще не установилось.

Фрак являлся первоначально одеждой для верховой езды. Превращение его в одежду для салона связывалось с англоманией и «модной наглостью» английских денди. Целую науку и одновременно поэзию, посвященную теме «фрак джентльмена», находим в «Пелэме» Бульвер-Литтона (гл. XXXII). С распространением на континенте английских мод фрак завоевал признание.

Форма и название нижней части мужского костюма также находились в становлении. Французский язык и культурная традиция создали утвердившееся противопоставление коротких штанов, застегивавшихся ниже колен (culotte), и длинных, получивших название от костюма комического персонажа итальянской сцены Панталоне. Первые являлись дворянской одеждой, вторые принадлежали костюму человека из третьего сословия.

Социальная значимость этих деталей была столь велика, что люди восставшей улицы эпохи Великой французской революции получили кличку «санкюлоты» — «не носящие дворянских коротких штанишек». Эта социальная символика была совершенно чужда и русской системе одежды, и русскому языку. Не случайно «санкюлот» было в русском языке XVIII в. заменено калькой «бесштанник», что осмыслялось как «бедняк, не имеющий штанов вообще» (ср. рассказанный Растопчиным Вяземскому анекдот о том, как русский дипломат 1790-х гг., когда правительство потребовало писать исключительно по-русски, вместо les auberges abondent en sanculotes (гостиницы переполнены санкюлотами), доносил: «Гостиницы гобзят бесштанниками» (см.: Вяземский-2. С. 102).

Культурная причина этой языковой коллизии была в следующем: во Франции короткие штаны были единственно возможной придворной и светской одеждой для мужчины XVIII в. Военные, которые отнюдь не составляли основной массы французского дворянства, появлялись в Версале лишь в придворных костюмах. В России дворянство почти поголовно было военным сословием, что придавало военной форме высокий авторитет: она допускалась и на бал, и во дворец.

Русская же военная форма в конце XVIII в. включала в себя длинные шаровары (или, на разных исторических поворотах, узкие немецкие, но непременно длинные штаны), которые заправлялись в сапоги. И хотя в особо церемониальных случаях и военным приходилось надевать culotte, чулки и башмаки, но в принципе длинные панталоны при высоких сапогах никого не шокировали.

Зато когда появилась мода на длинные панталоны навыпуск, они возбудили протест, как простонародная одежда. Русским названием, достаточно ясным в своей социальной определенности, сделалось для них не «штаны», а «портки».

Обычная одежда светского франта в конце 1810-х гг. состояла «в благоустроенном туалете, во фраках, в панталонах под высокие сапоги с кисточками, т. е. гусарские или, как назывались они по-французски, à la Souwaroff». Отчаянные франты «позволяли себе сапоги с желтыми отворотами» (Свербеев Д. Н. Записки. М., 1899. Т. 1. С. 265). Однако в 1819 г., то есть именно во время действия первой главы ЕО, франты начали носить белые панталоны навыпуск, что казалось чудовищным неприличием — утверждением простонародных «портков» в качестве нормы светской одежды.

Так, молодой Свербеев, появившись в это время на вечере у старухи Перекусихиной в «белых как снег» панталонах навыпуск, «которые более уже месяца принято было носить в первых петербургских домах», вызвал гнев хозяйки: «Я начал было робко объяснять историю нововведения белых панталон, она не дала мне договорить: „Не у меня только, не у меня! Ко мне, слава Богу, никто еще в портках не входит!“» (Там же. С. 266). Белые панталоны навыпуск именует портками и Вяземский: «Что слышно <...> о белых панталонах? — спрашивает он А. И. Тургенева (в 1821 г. это все еще новинка, и он заказывает их в Петербурге. — Ю. Л.). <...> Я хлопочу о портках» (Остафьевский архив. СПб., 1899. Т. 2. С. 210).

Известно высказывание Вяземского, также подчеркивающее, что панталоны в момент действия первой главы романа были новинкой и что высказывание об этом в ЕО имело остро злободневный характер: «В 18-м или 19-м году в числе многих революций в Европе совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на бале. Эта благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий NN первый явился в таких невыразимых на бал к М. И. Корсаковой. Офросимов, заметя это, подбежал к нему и сказал: „Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом“» (Вяземский-2. С. 152).

Жилеты, хотя и были известны в XVIII в. (гвардейские модники екатерининских времен на́шивали по семи жилетов один поверх другого), но, как и фраки, подвергались гонению при Павле I. В дневнике княгини Дарьи (Доротеи) Ливен — родной сестры Бенкендорфа и многолетней подруги Гизо — читаем: «Жилеты запрещены. Император говорил, что именно жилеты совершили французскую революцию. Когда какой-нибудь жилет встречают на улице, хозяина его препровождают в часть» (Daudet E. Une vie d’ambassadrice au sciècle dernier. La princesse de Lièven. Paris, 1909. P. 27). В сезон 1819—1820 гг. в моде были жилеты, о которых хлопотал А. И. Тургенев, писавший в Варшаву Вяземскому: «Здесь никак нельзя достать черного полосатого бархата, из коего делают жилеты и какой ты мог видеть и у брата, а в Варшаве, сказывают, есть. Пришли мне на один жилет пощеголеватее» (Остафьевский архив. СПб., 1899. Т. 2. С. II). А получив, уведомлял с удовольствием: «Весь пост и здесь, и в Москве буду щеголять в твоих жилетах» (Там же. С. 23).
575
Цвет фраков в 1819—1820 гг. еще не установился окончательно. Свербеев вспоминал: «...черных фраков и жилетов тогда еще нигде не носили, кроме придворного и семейного траура. Черный цвет как для мужчин, так и для дам, считался дурным предзнаменованием, фраки носили коричневые или зеленые и синие с светлыми пуговицами, — последние были в большом употреблении, панталоны и жилеты светлых цветов» (Свербеев Д. Н. Записки. М., 1899. Т. 1. С. 265).

Черный цвет связывался с трауром. Еще в 1802 г. в «Письме из Парижа» говорилось о бале, на котором «мужчины, казалось, все пришли с похорон <...> ибо были в черных кафтанах» (Вестник Европы. 1802. № 8. С. 355—356). Ср. у Мюссе: «...во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом <...> черный костюм, который в наше время носят мужчины — это страшный символ» (Мюссе А. Исповедь сына века. Новеллы. Л., 1970. С. 24). Ощущение черных фраков как траурных сделало их романтическими и способствовало победе этого цвета уже в 1820-е гг.

ЕЩЕ МНЕНИЯ:
petrazmus:
Надо быть таким как Пушкин, чтобы предвидеть судьбу этих слов. Их еще "на русском нет", а он уже использует в произведении, по которому будут учить русский язык.

demi_ange:
Забавно когда бытовые и социальные реалии узнаваемы и современны спустя пару сотен лет - заменим "панталоны, фрак, жилет" на "лизинг, логистику, манагера" - и получаем разговоры сегодняшнего дня о засилье уже не галлицизмов. а англицизмов в русской речи.

МОИ ИНСИНУАЦИИ:

Строфа, как кажется, не о словах. Можно предположить, что в ней нашло отражение реальное нежелание поэта продолжать ерничанье.
«Я мог бы», «Описывать мое же дело» - но не буду. «У нас теперь не то в предмете».

Возможно в этом месте АС почувствовал усталость от избранного с первой строфы тона. Может и хотел по инерции пройтись по костюму Онегина, но остановился: «Во что я скатываюсь? Вот – панталоны, а дальше что? Ночные горшки? Что я вообще пишу?»

Пушкин писал роман. Тут нужна тактика бега на длинные дистанции – нужно быть разным. Сарказм изгнанника был запалом, «первой ступенью» романа – и с ним уже пора было прощаться.
Возник первый кризис – и, как кажется, его выражением стало знаменитое отступление о ножках – вставной диверсимент, призванный скрыть растерянность.

После «ножек» выход был найден – хандра. Выход конечно же неоригинальный, но по иному роман не написать.
Tags: ЕО
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 9 comments