kirovtanin (kirovtanin) wrote,
kirovtanin
kirovtanin

Categories:

Ложь вокруг одной пощечины

«Официальная версия»
В начале 1930-х годов, живя в общежитии Союза писателей на Тверском бульваре, Мандельштам поссорился с литератором Амиром Сагирджаном, ударившим жену поэта. По требованию Мандельштама состоялся писательский третейский суд под председательством Алексея Толстого. Но «красный граф» принял решение в пользу Сагирджана. Затаивший обиду Мандельштам долго вынашивал план возмездия, выслеживая Алексея Толстого. Он настиг его в ленинградском отделении издательства «Художественная литература» и со словами: «Вот Вам за Ваш шемякин суд!» дал Алексею Толстому пощечину. Свидетелями этой сцены было несколько писателей и издательских работников. Мандельштам сказал им: «Я наказал палача, который выдал ордер на избиение моей жены», - и с этими словами вышел.

Надежда Мандельштам:
"Получив пощечину, Толстой во весь голос кричал, что закроет для Мандельштама все издательства, не даст ему печататься, вышлет его из Москвы..."

Волькенштейн:
«Мандельштам побледнел, а затем, отскочив и развернувшись, дал Толстому звонкую пощечину.
– Вот вам за ваш «товарищеский суд», – пробормотал он. Толстой схватил Мандельштама за руку.
– Что вы делаете?! Разве вы не понимаете, что я могу вас у—ни—что—жить! – прошипел Толстой».

Анна Ахматова (рассказ Исайи Берлина):
“Я спросил про Мандельштама. Она не произнесла ни слова, глаза ее наполнились слезами, и она попросила меня не говорить о нем: “После того, как он дал пощечину Алексею Толстому, все было кончено. Толстой был очень одаренный и интересный писатель, негодяй, полный очарования, человек сумасшедшего темперамента; сейчас он мертв; он был способен на всё, на всё; он отвратительный антисемит, он был бешеный авантюрист .. он был причиной смерти лучшего поэта нашего времени».

Осень 1932

Э. Г. Герштейн:
«Внизу рядом с Мандельштамами жил поэт Амир Саргиджан с женой. С ними Мандельштамы были в приятельских отношениях, соседи заходили друг к другу. Но вот Саргиджан взял у Осипа Эмильевича взаймы 75 рублей и не отдавал. Это бесило Мандельштама, денег, конечно, у него уже не было. Стоя по своей привычке у окна и беспокойно разглядывая прохожих, он увидел, что жена Саргиджана возвращается домой, неся корзинку со снедью и двумя бутылками вина. Он закричал на весь двор:
– Вот, молодой поэт не отдает старшему товарищу долг, а сам приглашает гостей и распивает с ними вино!
Поднялся шум, ссора, кончившаяся требованием женщины, чтобы Саргиджан побил Мандельштама. Тот так и поступил, причем ударил и Надю.
Надя расхаживала перед «Домом Герцена», демонстрируя свои синяки, и каждому знакомому заявляла с посветлевшими веселыми глазами: «Меня избил Саргиджан, Саргиджан избил Мандельштама…»

Рассказ Толстого художнику Миклашевскому по дороге на разбирательство:
«Не успел я в Москве появиться, как на другой день сейчас же меня в председатели суда выдвинули. Там они все в этом Доме Герцена перессорились, перегрызли друг друга, по трешнице занимают, потом, конечно, не отдают, друг друга подлецами обзывают… А теперь вот тащись после обеда вместо того, чтобы вздремнуть… Разбирай тут, кто прав, кто виноват, распутывай литературные дрязги! Но надо тащится , а то подумают, что зазнался. Беда! Там этот Осип Манднльштам у кого-то трешницу занял и не отдал или наоборот…»

Волькенштейн:
«Толстой с папкой под мышкой поднялся на сцену и сел на приготовленное для него место. Воцарилась тишина. Толстой открыл заседание:
– Мы будем судить диалектицки.
Все переглянулись. Раздался тихий ропот. Никто не понял, и сам председатель не знал, что это значит. Начались вопросы, речи, суд протекал, как ему положено. Истец, Мандельштам, нервно ходил по сцене. … После выступлений всех, кому это было положено, суд удалился на совещание. Довольно быстро Толстой вернулся и объявил решение суда: суд вменил в обязанность молодому поэту вернуть Осипу Мандельштаму взятые у него сорок рублей. Поэт был неудовлетворен таким решением и требовал иной формулировки: вернуть сорок рублей, когда это будет возможно. Суд, кажется, принял эту поправку … Щупленький Мандельштам, вскочил на стол и, потрясая маленьким кулачком, кричал что он этого так не оставит, что Толстой ему за это еще ответит».

Э. Г. Герштейн:
«Не все хочется вспоминать. Но из песни слова не выкинешь.
В течение зимы 1932–33 гг. все чаще говорилось о каких-то недоразумениях вокруг Мандельштама, о вечных ссорах, вспыхивавших по пустяковому поводу, с преувеличенным болезненным раздражением с его стороны. Он держал себя как человек с глубоко пораженной психикой. … В апреле 1933-го Мандельштамы уехали в Старый Крым. Но еще целый год Осип Эмильевич мучился этой растущей в его сознании распрей. Ненависть его сконцентрировалась на личности Алексея Толстого».

И ВОТ, ПРОШЛО ДВА ГОДА


Э. Г. Герштейн:
«Лева должен был подстерегать его, чтобы вовремя подать сигнал Мандельштаму. Тогда Осип Эмильевич должен был возникнуть перед «графом» и дать ему пощечину. Всвязи с этой затеей, оба друга, старый и юный, просиживали в какой-то столовке или забегаловке у Никитских ворот недалеко от дома Алексея Толстого»


Близкая знакомая Мандельштамов, писательница Елена Михайловна Тагер:
«…внезапно дверь издательства распахнулась и, чуть не сбив меня с ног, выбежал Мандельштам. Он промчался мимо; за ним Надежда Яковлевна. Опомнившись от удивления, я вошла в издательство и оторопела. То, что я увидела, напоминало последнюю сцену "Ревизора" по неиспорченному замыслу Гоголя. Среди комнаты высилась мощная фигура А.Н. Толстого; он стоял, расставив руки и слегка приоткрыв рот; неописуемое изумление выражалось во всем его существе. В глубине за своим столом застыл С.М. Алянский с видом человека, пораженного громом. К нему обратился всем корпусом Гриша Сорокин, как будто хотел выскочить из-за стола, и замер, не докончив движения, с губами, сложенными, чтобы присвистнуть. За ним v Стенич, как повторение принца Гамлета в момент встречи с тенью отца. И еще несколько писателей в разных формах изумления были расставлены по комнате. Общее молчание, неподвижность, общее выражение беспримерного удивления v все это действовало гипнотически. Прошло несколько полных секунд, пока я собралась с духом, чтобы спросить:

-Что случилось?

-Мандельштам ударил по лицу Алексея Николаевича.

-Да что вы!

Первым овладел собою Стенич. Он рассказал, что Мандельштам, увидев Толстого, подошел к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлепнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнес в своей патетической манере: "Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены".

-Выдайте нам доверенность! v взывал М.Э. Козаков. v Формальную доверенность на ведение дела! Представьте это дело нам! Мы сами его поведем!

-Да что я v в суд на него, что ли, подам? v спросил Толстой, почти не меняя изумленного выражения.

-А как же? Безусловно, в суд!

-Миша, опомнись, побойся Бога! v увещевал его Стенич. v При чем тут суд? Разве это уголовное дело?

-Нет, я не буду подавать на него в суд, v объявил Толстой".


Происшедшее получает широчайшую огласку. Реакция (возможно легенда): Перец Маркиш: «О, еврей дал пощечину графу». Горький: «Мы ему покажем, как бить русских писателей».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments