kirovtanin (kirovtanin) wrote,
kirovtanin
kirovtanin

Categories:

А теперь все в точности наоборот

Геннадий Гор:
«Никандр Тювелев частенько бывал у Клюева на Морской. Однажды он захватил с собой и меня.
Войдя в типичный петербургский двор, поднявшись по типичной городской лестнице, мы с Никандром остановились перед дверью. Я и не подозревал, что обычная петербургская дверь откроется в крестьянскую избу.

Но вот дверь открылась, и вместе с ней открылось нечто не поддающееся реалистическим мотивировкам. Перед нами была изба, по бревнышку перенесенная из Олонецкой губернии и собранная заново, разместившаяся в петербургской квартире.

Между бревен торчал мох. Из щелей выполз таракан. Под дощатым потолком были полати. Большая русская печь занимала половину избы. Перед печью стояла квашня.

За простым дощатым столом сидел человек с большим бабьим лицом. Борода казалась приклеенной. В углу висел портрет богородицы кисти Симона Ушакова - одновременно икона и историческая реликвия.
Клюев, сложив совсем по-бабьи на животе руки, заговорил, окая и причитая, о погоде, почему-то о льне, гумне и деревенском густом сусле.

Слова его были слепком обстановки и дополняли полати, квашню, бревна, скрывавшие от глаз каменные стены старого петербургского доходного дома. Но вдруг кто-то нажал на рычаг машины времени. Олонецкая изба понеслась в XX век. Бабий, деревенский, окающий голос Клюева мгновенно изменился, по-интеллигентски заграссировал.
- Валери Ларбо, - сказал этот уже совершенно новый, другой, неожиданный Клюев, - Жак Маритен... Читали ли вы, советские студенты? Не читали? Так о чем же с вами говорить? О сочинениях Пантелеймона Романова, что ли?»

Г. Иванов:
"Приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка - травести.
-- Ну, Николай Алексеевич, как устроились вы в Петербурге?
-- Слава тебе Господи, не оставляет Заступ¬ница нас, грешных. Сыскал клетушку, -- много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской за углом живу.
Клетушка была номером Отель де Франс с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте, при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
-- Маракую малость по басурманскому, -- заметил он мой удивленный взгляд. -- Мара¬кую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей. Да, что ж это я, -- взволновался он, -- дорогого гостя как при¬нимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем уго¬щать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то -- он подмигнул -- если не торопишься, может пополудничаем вместе? Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился. -- ,,Ну, вот и ладно, ну, вот, и чудесно, -- сейчас обряжусь"...
-- Зачем же вам переодеваться?
-- Что ты, что ты -- разве можно? Ребята засмеют. Обожди минутку -- я духом.
Из-за ширмы он вышел в поддевке, смаз¬ных сапогах и малиновой рубашке: "Ну, вот, -- так то лучше!"
-- Да, ведь, в ресторан в таком виде, как раз, не пустят.
-- В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то -- есть. Туда и нам можно.
Вот именно в этих клетушках - комнатушках французских ресторанов и вырабаты¬вался тогда городецко - клюевский style russe, не то православие, не то хлыстовство, не то рево¬люция, не то черносотенство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments