June 2nd, 2020

"Твои запретные плоды"


"В городе Дэвенпорт (штат Айова) сотрудники полиции попали в засаду протестующих американцев.
Полицейскую машину подкарауливали 8 человек. Один из полицейских получил пулевое ранение. В ходе ответного огня на поражение были застрелены двое гражданских. Несколько человек арестовано, после того, как машина на которой они удирали, попала в аварию".

Мамардашвили "Кантианские вариации"

Это конспект лекций, прочитанных в институте педагогической психологии в 1981 году. По честному читал почти два часа, после семидесятой страницы перелистывал. Разумеется, это грузинский жулик, тут Галковский прав. Приемы:
- не касается "Критики чистого разума" где его шулерство было бы сразу выявлено даже психологами а строит лекцию на "отрывках", "письмах", "пометках" Канта - поди возрази тут!
- пускается в "непонятность" там, где и без этого темно. Если бы он разбирал общеизвестную басню Крылова - одно дело, но множить сущности рассказывая о философии Канта? Это, знаете ли, подозрительно.
- уже к тридцатой странице насчитал штук десять "главного" в Канте, включая тему матери (?). Тоже "приемчик".

Что касается самой "философии", то в предисловии прочитал, что рецензенты Института Философии АН СССР, отрицательно отозвались об этом труде и не рекомендовали к печати ("излишне категоричный", "с претенциозным названием" - к сожалению другие "нападки" не указаны). Вот пародия К. Крылова на "тексты" Мамардашвили, подтверждаю, очень похоже, именно это я и читал:
"...Мы собрались здесь, чтобы поговорить о философии. Я начну с такого утверждения, что философия сама по себе нам не дана, не дана, и всё, а открывается нам только как бесконечная такая культурная перспектива, разворачиваемая из одной точки, которая находится где-то внутри когнитивного акта, внутри акта понимания. Но акт понимания построен так, что внутрь него мы зайти не можем. То есть - я мыслю, значит, я существую, я как бы выталкиваюсь к существованию вот этой самой мыслью, что я существую, я существую, в то время как я думаю, что мыслю. Я оказываюсь не в том месте, в котором я есть, где находится моя неотменимая ответственность. И вот эта ответственность, вот эта бесконечная форма, о ней говорил Декарт - "я мыслю, когда я мыслю", то есть я Декарт, в то время как я мыслю себя, но в чём? В пространстве вот в этом. Картезианская революция - это такое вот самоопределение мысли в существовании. И тут перед нами возникает проблема причинной связи, невытекания момента последующего из вот этого предыдущего момента. Существование субстанции, поддержание существования этого - это ведь чудо. Чудо не меньшее, чем сотворение мира. С этого и начинается мысль, как суверенная стихия мышления. Что это значит? Я мыслю, когда я мыслю. То есть я причина самого себя, и это значит, что я свободен. Это и есть точка свободы, точка безумия, в которой мы развязаны для бытия, как говорил Мандельштам. Вот эта самая точка, точка ответственности, она..."

"Итальянские впечатления"

Начал смотреть итальянскую военную кинохронику Второй мировой войны (к сожалению без перевода). Впечатление фантасмагорическое после нашей хроники и немецкой. Ни слова больше, все описал Розанов в "Итальянских впечатлениях":
"Если русскую роту можно убить, а не разбить, т. е. говоря вообще и опуская частности, то итальянская производит такое впечатление, что ее именно нельзя разбить, потому что она гораздо раньше этого разбежится. Конечно, я ошибаюсь и не хочу сознательно клеветать, но психологическое и зрительное впечатление от них именно такое. Я думаю, в будущем они могут составить превосходную армию. Воину быстрота очень нужна, а быстрота итальянских солдат, очевидно, добровольная, очевидно, не принудительная и даже не намуштрованная, до того превосходит, например, скорость движения русского солдата, что невозможно их и сравнить. У них ноги переставляются с необыкновенной легкостью, они скользят по земле, порхают; это не преувеличение, это факт, и я ничем не умею его объяснить, как или южным солнцем, или гористостью решительно всей Италии.

Вдобавок их (солдат и офицеров) одели в перья, ленточки и шнурочки. «Напасть на них — что ударить палкой по пуху: вздымется и разлетится». Идет солдатик быстро-быстро; головка маленькая, сам маленький, а на бок с кивера или кепи свешивается огромнейший плюмаж из петушиных хвостовых перьев, и плюмаж трясется, сам он старается — а зрителя берет смех. «Пустое это все». Только в Италии можно понять, почему абиссинцы разбили итальянцев: просто их нельзя не разбить; итальянцы сами разбиваются; как замотают головами, пойдут ходить эти перья — неприятелю смех, а им самим страх, и разбегутся, просто разбегутся от недоумения: зачем их, таких маленьких и милых, заставили сражаться. Я думаю, происхождение итальянского войска от гарибальдийцев, т. е. таких героев и такой случайности, от такого нарядного момента истории, многое объясняет в характере и виде войска. «Мы герои». — «Какие вы герои?» — «Победили папу, основали Итальянское королевство и т. п.» — Да что «подобное-то»? — «А вот пойдем на абиссинцев и тоже победим». Пошли, вышли из Италии, и получился один смех.

Война теперь — наука и фабрика; это что-то страшное, колоссальное; и способы войны, и сами люди воюющие — это что-то исключительное, медленно созревшее в фазах европейской истории, тяжелой, удушливой, чуть-чуть бессмысленной и лютой. Гарибальди вне Италии очутился бы павлином среди волков: его разнесли бы, разорвали, прежде чем он вздохнул об итальянской свободе. Но этот павлин, молодой и красивый, действовал среди издыхающих от старости кур и, конечно, заклевал разные «Неаполитанские королевства», «Папскую область» и тому подобную археологию. Но успех был принят за качество, и итальянская армия все еще выпячивает грудь «a la Garibaldi», приноровляет шпоры, хочет сесть на рыцарского коня, тогда как и сам-то Гарибальди, рыцарь, мечтатель, есть ужасная археология в составе прозаических и вместе мистических по колоссальности европейских новых сил. И еще долго, пока Италия не очнется от поэзии к прозе, пока она не станет мещанином, кулаком, черною заводскою трубою, — она останется в Европе нарядным и несколько презираемым зрелищем".
-----
Как могли немцы связаться с таким "союзником" а потом еще за него держаться? Одна из фатальных для них причуд Гитлера, не могу объяснить, разве что "нибелунговой верностью".