November 19th, 2019

"Мидуэй" 2019



Спецэффекты слабоваты, но зато их много и они равномерно размазаны по фильму (а не только, как принято в целях экономии, в последней двадцатиминутке собрались). Есть нечто и для пресыщенного зрителя: Америка, сама, как страна, а не горстка героев воюет в условиях нехватки ресурсов ("У нас остался один авианосец на весь Тихий океан!"). И Америка, как страна, вынуждена выкручиваться, хитрить, напрягаться. Куда катится мир? Виданное ли дело? Я, например, раньше не встречал ничего подобного в американских фильмах "про войну" (а в британских видел, в "Темных временах" 2017г). Производит неизгладимое впечатление это низведение военного божества в ранг бойца на равных, да еще в дюйме от проигрыша. Англосаксы начинают о чем то догадываться? Или это ветры перемен - ненападение на Иран, уход из Сирии, "Мидуэй"?..
(Повторю - речь о ВСЕЙ стране, а не о рейнджерах попавших в переделку)

"Ты сердишься"

Набоков: "Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Достоевском. В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта. С этой точки зрения Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный. ... Когда мы говорим о сентименталистах - о Ричардсоне, Руссо, Достоевском, - мы имеем в виду неоправданное раздувание самых обычных чувств, автоматически вызывающее в читателе естественное сострадание. Достоевский так и не смог избавиться от влияния сентиментальных романов и западных детективов".

Или я не понимаю, что есть сентиментализм, что есть Карамзин, или Набоков просто злится, чувствуя свою ущербность в тени титанов русской литературы. Вот например, что в этой сцене "сентиментального"? -

"— Боже мой! У него вся грудь раздавлена! Крови-то, крови! — проговорила она в отчаянии. — Надо снять с него всё верхнее платье! Повернись немного, Семен Захарович, если можешь, — крикнула она ему.
Мармеладов узнал ее.
— Священника! — проговорил он хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с отчаянием воскликнула:
— О треклятая жизнь!
— Священника! — проговорил опять умирающий после минутного молчания.
— Пошли-и-и! — крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался окрика и замолчал. Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она опять воротилась к нему и стала у изголовья. Он несколько успокоился, но ненадолго. Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его любимице), дрожавшей в углу, как в припадке, и смотревшей на него своими удивленными, детски пристальными глазами.
— А… а… — указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось сказать.
— Чего еще? — крикнула Катерина Ивановна.
— Босенькая! Босенькая! — бормотал он, полоумным взглядом указывая на босые ножки девочки.
— Молчи-и-и! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, — сам знаешь, почему босенькая!"