November 13th, 2018

В американской тюрьме

Том Вулф "Мужчина в полный рост"
"...Теперь Конрад видел общую комнату с пугающей ясностью. Грязное, серое помещение, полное дикарей в желтых тюремных пижамах, которые разбились на стаи по самому примитивному признаку и поделили территорию. Самой престижной считалась та часть комнаты, где стояли телевизор и телефоны, — там хозяйничали черные. Большинство чернокожих заключенных брили головы или очень коротко стриглись, но некоторые отращивали волосы и носили банданы. Все банданы были зеленые, потому что сделать их можно было только из куска простыни. Порча государственного имущества приводила охранников в ярость, но традиция не умирала. Сбившись вместе, как сейчас, черные казались невероятно мощной командой, и в общей комнате им действительно никто не мог противостоять. Шансов подойти к телефону или переключить телепрограмму без разрешения Громилы практически не было — ни у белых, ни у латиноамериканцев.

Латиноамериканцы в основном слонялись возле бетонного ограждения, за которым стояли унитазы и раковины. Большинство составляли мексиканцы. Они коротко стриглись и носили самодельные цепочки с крестами, сплетенными из пластиковой упаковки посылок. Половину «общего времени» они боксировали с воображаемой грушей. Отрабатывали удары слева, справа, разные хуки и комбинации. Смуглые кулаки неистово месили воздух. Зачем — Конрад не понимал. Стоило бросить взгляд в другую сторону, где у входа в душ толпились черные — качали мышцы, опираясь руками на невысокую стену-загородку, копили заправлявшую в «общей комнате» грубую силу, — чтобы понять тщетность этих упражнений. Крутто — главарь «Нуэстра Фамилиа». Плотный, низенький, с вечно сонными глазами, слегка за тридцать — ничего внушительного в нем не было, но тем не менее все уступали ему дорогу, даже Громила и компания. Белые заключенные, собиравшиеся на приличном расстоянии от телефонов, члены группировки «Арийцы», были сплошь покрыты татуировками, а волосы собирали в хвост или просто зачесывали спутанные патлы назад. Азиатов в общей комнате было всего четверо — Пять-Ноль и трое молодых оклендских китайцев-наркодилеров. Все они старались держаться поближе к латиноамериканцам.
Стаи! Вожаки! Примитивный, звериный передел территорий!"

Поэты и эстеты

Анатолий Мариенгоф "Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги"
"Маяковский взошел на трибуну после Петра Семеновича. Первым выступал профессор Сакулин, вторым — Ю.Айхенвальд.
— Товарищи, — начал Маяковский, — этот Коган сказал…
И, не оборачиваясь, поэт ткнул внушительным пальцем в сторону Ю.Айхенвальда.
Хорошо воспитанный, интеллигентный человек еще больше сощурился и поправил галстук.
Минуты через три Маяковский, вторично ткнув пальцем в сторону Ю.Айхенвальда, повторил:
— Так вот… этот Коган сказал…
Тот, который не был Коганом и меньше всего мечтал им быть, как-то мучительно повел длинной худой шеей, словно ему был тесен крахмальный воротничок, и дрогнувшими пальцами поправил на носу очки.
Мы все как один блаженно заулыбались. Критики не были для нас самыми дорогими существами на свете.
— Интересно! — сказал Есенин.
— Тс-с-с.
Маяковский снова ткнул пальцем в знакомом направлении:
— Этот Коган…
Белоснежным платком эстет вытер на лбу капли пота, вероятно холодного, и шуршаще-шелестящим голосом деликатно поправил своего мучителя:
— Уважаемый Владимир Владимирович, я не Коган, я Айхенвальд.
Но Маяковский, как говорится, и носом не повел. Мало того, примерно через минуту он в четвертый раз ткнул пальцем в несчастного эстета, который бледнел и худел на наших глазах:
— Этот Коган…
Ю.Айхенвальд нервно встал, вытянул шею, вонзил, как вилки, свои белые, бескровные пальцы в пурпуровый стол и сказал так громко, как, думается, еще никогда в жизни не говорил:
— С вашего позволенья, Владимир Владимирович, я Айхенвальд, а не Коган.
В кафе стало тихо.
А Владимир Владимирович, слегка скосив на него холодный тяжелый взгляд, раздавливающий человека, ответил с презрением:
— Все вы… Коганы!

...Тут неожиданно явился Мейерхольд. Он был в кожухе, подпоясанном красноармейским ремнем; в мокрых валенках, подбитых оранжевой резиной; в дворницких рукавицах и в буденовке с большой красной пятиконечной звездой. На ремне — полевая сумка через плечо. Только пулеметных лент крест-накрест и не хватало.
— Ты что, Всеволод, прямо с поля боя? — серьезно спросил Есенин".