December 16th, 2017

Послесловие к книге Авена "Время Березовского"

Проханов "Гоподин Гексоген" (2001г.)
Сцена разгрома дома приемов "ЛогоВАЗа" после ареста Березовского:
"..Он был облачен в казачий генеральский мундир с золотыми эполетами, с набором Георгиевских крестов, царских орденов и медалей. Огненно-алые лампасы струились по его мощным бедрам, вливались в начищенные сапоги, за голенищами которых торчали сразу две нагайки. На круглой лобастой голове красовалась казачья фуражка. Огромный набрякший кулак сжимал рукоять висевшей у пояса шашки. Лицо было багровым от ярости, глаза дико и торжествующе созерцали панораму разгрома. Под подошвой нежно розовели черепки раздавленной чашки.
– Ненавижу жида!.. Я, казак, не забыл, как он Дон расказачивал!.. Это ему, троцкисту проклятому, за Тихий Дон, за государя императора, за Святую Русь!.. Мой дедка, которого они застрелили, смотрит на меня с небес: «Так их, внучек!.. Бей жидовское отродье!.. А мы за тебя всей станицей помолимся!»...

Рабочие выволокли наконец диван, поставили его косо на землю.
– В огонь его!.. Бензином!.. Чтоб ни клопа не осталось!.. – неистово крикнул Копейко, сам побежал к стоящей поодаль канистре. Обильно полил бензином роскошную кожу дивана, ручки из красного дерева, сафьяновые морщинистые подушки. Выхватил из костра клок огня, кинул на диван, и тот с гулом и ревом вспыхнул, словно поднялся из берлоги спящий медведь. В едком, вонючем пламени сгорали именитые еврейские гости, израильские дипломаты, прославленные либеральные политики, надменные и ироничные писатели и историки. Любовницы, которых укладывал на кожаное просторное ложе ненасытный в похотях Зарецкий, и в складке дивана в языках огня плавилась забытая уличной красавицей золотая сережка.

...– Пошли в дом, – обратился он к Белосельцеву. – Батюшка приехал святить помещение, жидовский дух изгонять...
Белосельцев стоял среди понурых охранников, испуганной челяди, созерцавшей невиданное доселе действо. Там, где еще недавно собирался цвет еврейских банкиров и промышленников, лидеров демократических движений и партий, где раздавались оперные арии, исполняемые на итальянском языке заезжими звездами «Ла Скала», где играли лучшие джазмены Америки, где подымались тосты за премьера Израиля, читались под музыку Шнитке стихи Бродского и Мандельштама, где разгулявшаяся еврейская красотка с черным завитком на виске, с обнаженной грудью, задирала шелковый подол, показывая упитанную ляжку, танцевала на столе канкан, – вместо всего этого посреди приемного зала стоял православный батюшка в фиолетовой ризе, макал кисть в медную чашу и кропил стены, люстры, еще не содранные гобелены, вздрагивающих охранников, смиренную прислугу, и казачий генерал в золотых эполетах, новый хозяин дома, истово осенял себя крестным знамением. Белосельцев, чувствуя на лице водяные брызги, изумлялся. Копейко, ветеран безопасности, демонстрировал свирепую русскость, лютую ненависть к космополитической когорте".