May 12th, 2017

Минус один миф


Миф, ставший официальной версией:
"Строительство комплекса началось 1940 году, сразу после окончания гражданской войны (1936-1939) по приказу Франсиско Франко в знак примирения и в память о погибших как со стороны националистов, так и со стороны республиканцев. В комплексе покоятся останки 40 тысяч погибших с обеих сторон".

На самом деле:
"О том, что на самом деле мемориал в горах под Мадридом был задуман Франко как его собственная усыпальница, было известно давно – об этом свидетельствуют многие документы и написано несколько книг. В своей задумке каудильо не был оригинален: он подражал своему кумиру королю Филиппу II, который тремя веками раньше создал в тех же краях комплекс величественных дворцов, монастырей и храмов, известный как Эскуриал. Именно здесь был похоронен этот «король-изувер». Поэтому в Испании мало кто обманывался насчет того, что Долина павших воздвигнута по воле Франко как памятник национальному согласию. Он всегда противостоял примирению, требование которого шло снизу, из народных масс. Каудильо до самой кончины своей в 1975 году делил испанцев на своих и чужих, всячески благоприятствуя первым и беспощадно преследуя вторых.

Однако только недавно стала известна подоплека того, как в крипте оказались останки республиканцев, покоящиеся под лозунгом «Павшим за Бога и Родину» – чисто франкистским, сторонникам республики чуждым. Дело в том, что, как показали архивы, останки рядовых франкистов на протяжении многих лет свозили в Долину павших. Но время шло, заполнить крипту не могли. Тогда власти распорядились везти сюда и останки погибших республиканцев. У их родственников, как правило, не спрашивали даже согласия на это.

Со временем ситуация в мире изменилась, режим Франко пытался заручиться международным признанием, в котором ему, надо сказать, большинство стран до его смерти отказывали. И тогда стали утверждать: тот факт, что в Долине павших рядом покоятся останки как победителей, так и побежденных, – знак примирения обеих сторон.
Теперь родственники похороненных в Долине павших республиканцев выступили против использования праха их отцов и дедов в «отвратительном фарсе».
-----
Бенедикт Андерсон ("Воображаемые сообщества") считает, что миф о "памятнике жертвам с обеих сторон, воздвигнутом Франко" возник стихийно: "Когда долголетний режим Франко построил Долину Павших, он ограничил право членства в этом угрюмом некрополе теми, кто, в его глазах, положил жизнь во всемирной борьбе с большевизмом и атеизмом. Однако на окраинах государства уже появлялась «память» об «испанской» гражданской войне. Только после смерти коварного тирана эта «память» стала официальной".

Уроки майских праздников на Украине



Не пять тысяч сбежавших с дурдома патриотов и не американское посольство является субъектом власти на Украине, а "другой народ", один из многих возможных и сменяющих друг друга под влиянием катаклизмов. Они все законны и единственны, как, например, внушающий ужас "другой народ" России, эпохи когда Ельцин шел к власти. Так все устроено, по другому и не бывает, мы все современники многих таких этих феноменов у нас и за границей.
Особенностью Украины является устойчивость образовавшегося на Майдане "другого народа". Не наше дело это разбирать (нам и не понять), но аномалией являются не "патриоты Украины" а эта устойчивость, медленность в тех краях кругооборота.

Добро пожаловать



Знакомый ездил в Грозный, сломалась рессора у фуры, в поисках починить познакомился с парнем, тот организовал кузницу, ковку, закалку, пока шла работа - шашлык. От денег отказался. Плюс впечатление от великолепия города.

"1984" для масс

"Но больше всего Штейна беспокоил финал. В связи с этим он сказал Рэтвону: «Проблема финала, на мой взгляд, состоит в том, что всё заканчивается полной безысходностью: Уинстон Смит лишается своей человечности, он капитулировал перед тоталитарным государством. Я думаю, мы согласимся с тем, что такая ситуация выглядит безнадёжно. На самом деле есть некоторая надежда... надежда на то, что человеческая природа не может быть изменена тоталитаризмом и что и любовь, и естественность могут уцелеть даже после вопиющих посягательств Большого брата».

Штейн предложил Рэтвону изменить финал Оруэлла в пользу следующего решения: «Джулия встаёт и уходит от Уинстона. Почему бы Уинстону тоже не покинуть кафе, но пойти не за Джулией, а в противоположном направлении. И пока он уныло бредёт по улице, почему бы ему не увидеть детские лица, но не лицо ребёнка, который проболтался о её отце, а лица детей, которым удалось сохранить свою естественную невинность... Он начинает идти быстрее под усиливающуюся музыку, пока наконец не оказывается рядом с тем уединённым местом, где они с Джулией нашли убежище от тоталитарного мира. Мы снова видим траву, ветер шумит в листве деревьев, и даже, возможно, на глазах у Уинстона уединяется другая пара...

Концовка британской версии повторяет идею концовки Штейна. В ней Уинстона расстреливают после возгласа «Долой Большого брата!». Сразу после этого убивают Джулию. В книге Оруэлл, напротив, однозначно отрицал возможность возвышения человеческого духа над давлением Большого брата. Уинстон полностью побеждён, его дух сломлен: «Борьба закончилась. Он одержал победу над собой. Он любил Большого брата». Особые указания Оруэлла о том, что «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый» нельзя изменять никоим образом, не были учтены из соображений целесообразности".

Политика

Набоков "Дар"
"Ну что, Федор Константинович", начал Щеголев, утолив первый голод, "дело, кажется, подходит к развязке! Полный разрыв с Англией, Хинчука по шапке... Это, знаете, уже пахнет чем-то серьгзным. Помните, я еще так недавно говорил, что выстрел Коверды - первый сигнал! Война! Нужно быть очень и очень наивным, чтобы отрицать ее неизбежность. Посудите сами, на востоке Япония не может потерпеть...".
И Щеголев пошел рассуждать о политике. Как многим бесплатным болтунам, ему казалось, что вычитанные им из газет сообщения болтунов платных складываются у него в стройную схему, следуя которой логический и трезвый ум (его ум, в данном случае) без труда может объяснить и предвидеть множество мировых событий. Названия стран и имена их главных представителей обращались у него вроде как в ярлыки на более или менее полных, но по существу одинаковых сосудах, содержание которых он переливал так и этак. Франция того-то б о я л а с ь и потому никогда бы не д о п у с т и л а. Англия того-то д о б и в а л а с ь. Этот политический деятель ж а ж д а л сближения, а тот увеличить свой п р е с т и ж. Кто-то з а м ы ш л я л и кто-то к чему-то с т р е м и л с я. Словом - мир создаваемый им, получался каким-то собранием ограниченных, безъюморных, безликих, отвлеченных драчунов, и чем больше он находил в их взаимных действиях ума, хитрости, предусмотрительности, тем становился этот мир глупее, пошлее и проще. Совсем страшно бывало, когда он попадал на другого такого же любителя политических прогнозов. Был, например, полковник Касаткин, приходивший иногда к обеду, и тогда сшибалась щеголевская Англия не с другой щеголевской страной, а с Англией касаткинской, такой же несуществующей, так что в каком-то смысле войны международные превращались в межусобные, хотя воюющие стороны находились в разных планах, никак не могущих соприкоснуться. Сейчас, слушая его, Федор Константинович поражался семейному сходству именуемых Щеголевым стран с различными частями тела самого Щеголева: так, "Франция" соответствовала его предостерегающе приподнятым бровям; какие-то "лимитрофы" - волосам в ноздрях, какой-то "польский коридор" шел по его пищеводу; в "Данциге" был щелк зубов. А сидел Щеголев на России".