April 21st, 2017

Прекраснодушие американской заботы

Платошкин "История Мексиканской революции".
"Министр земледелия Гарридо Каннабаль заявил, что все религии мира абсурдны, а католическая является самой тиранической из них. Закупленного в США быка Каннабаль назвал Епископом, а одного своего осла - Папой. И Епископ, и Папа демонстрировались населению во время различных сельскохозяйственных выставок. Когда осел и бык, украшенные табличками со своими гордыми именами, важно шествовали под музыку, торжественно звучала просьба: «Граждане, обнажите головы - идут папа и епископ!» «Краснорубашечники» устроили 30 декабря 1934 года в Койокане столкновения с верующими, которые завершились стрельбой. Верующие, которые покидали церковь, были встречены выстрелами из пистолета. Разнесся слух, что «красные рубашки» пришли, чтобы сжечь храм. Погибли пять человек (по другим данным - 12). Нападавших (всего их было 75, по другим данным 50-60) задержала полиция, но Гарридо Каннабаль послал им в тюрьму ящик шампанского и объявил, что арестованные находятся под его защитой.
Столкновение было неизбежно, так как «краснорубашечники» каждое воскресенье устраивали у церкви «антикатолические часы», провоцируя верующих. По всей Мексике «красные рубашки» и их сторонники нападали на храмы, пытались устроить в городах и деревнях сожжение мощей и изображений святых. В одном из городов они звонили в церковные колокола, собирая верующих на «социалистические молитвы». Губернаторы штатов -кальисты резко ограничивали количество священников на подвластной им территории. В 1935 году во всей Мексике остались только 308 зарегистрированных властями священников, в 17 штатах не было ни одного представителя духовенства. Когда Карденас посетил штата Табаско, кто-то из его свиты спросил маленькую девочку, умеет ли она молиться. «Нет, - ответил ребенок, - у себя дома мы отрезали святым головы»
------
Америке достаточны было мизинцем шевельнуть чтобы поправить ситуацию с религией в соседней Мексике, но они предпочитали всю мощь своего влияния направлять там исключительно на две цели:
1. Обеспечение привилегий американским нефтяным компаниям в Мексике,
2. Выколачивание долгов.
"Заботится о религии" они предпочитали в других местах, не у себя под носом а в далекой православной России:
Судоплатов:
"Гарри Гопкинс, близкий друг Рузвельта и его личный посланник по особо важным делам, от имени президента поставил перед нами вопрос о роспуске Коминтерна и о примирении с русской православной церковью. По его словам, это необходимо, чтобы снять препятствия со стороны оппозиции в оказании помощи по ленд-лизу и обеспечить политическое сотрудничество с США".

М.В.Шкаровский («Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущёве»):
"Прибывший в Москву его (президента США Ф.Д. Рузвельта) личный представитель А. Гарриман сообщил Сталину об обеспокоенности американской общественности судьбой Русской Церкви и передал просьбу президента улучшить её правовое и политическое положение".

Р. Шервуда («Рузвельт и Гопкинс»):
"Рузвельт доказывал Литвинову важность включения в декларацию упоминания о свободе религии… Литвинов считал, что его правительство … отрицательно отнесётся к предложенному изменению. Он заявил, что Кремль может согласиться лишь с фразой «свобода совести», но Рузвельт заверил его, что это одно и то же и просил сообщить об этом Кремлю. Он объяснил, что ему хотелось бы видеть в декларации слово «религия»… Он указал, что традиционный джефферсоновский принцип свободы религии имеет столь широкий демократический характер, что это включает право не придерживаться вовсе никакой религии".

"Неизбежность и полезность"

Солженицын "Угодило зёрнышко промеж двух жерновов":
"Помню, профессор Кобозев часто и настойчиво меня спрашивал: а как вы, всё-таки, точно относитесь к Февральской революции? что вы о ней думаете? Была ли она полезна для России? была ли неизбежна? и неизбежно ли из неё вытекала Октябрьская? – Я всегда отмахивался: во-первых, потому, что я ведь шёл к Октябрьской, всё определившей, а что там проходная Февральская? Во-вторых, неизбежность и полезность Февральской общеизвестны.

Без нарастающего, громоздящегося живого материала тех лет – разве мог бы я до этого сам доуметь?!
Я был сотрясён. Не то чтобы до сих пор я был ревностный приверженец Февральской революции или поклонник идей её, секулярный гуманист, – но всё же сорок лет я тащил на себе всеобще принятое представление, что в Феврале Россия достигла свободы, желанной поколениями, и вся справедливо ликовала, и нежно колыхала эту свободу, однако, увы, увы – всего восемь месяцев, из-за одних лишь злодеев-большевиков, которые всю свободу потопили в крови и повернули страну к гибели. А теперь я с ошеломлением и уже омерзением открывал, какой низостью, подлостью, лицемерием, рабским всеединством, подавлением инодумающих были отмечены, и составлены первые же, самые «великие» дни этой будто бы светоносной революции, и какими мутными газетными помоями это всё умывалось ежедневно.
Неотвратимая потерянность России – зазияла уже в первые дни марта. Временное правительство оказалось ещё ничтожнее, чем его изображали большевики...

С первых же дней всё зашаталось в хляби анархии, и чем дальше – тем раскачистей, тем гибельней, – и образованнейшие люди, до сих пор так непримиримые к произволу, теперь трусливо молчали или лгали. И всё это потом катилось восемь месяцев только вниз, вниз, в разложение и гибель, не состроилось в 1917 даже недели, которою страна могла бы гордиться. Большевикам – нельзя было не прийти: оно всё и катилось в чьи-нибудь этакие руки.

И как же, как же я этого не видел сорок лет? как же поддался заманчиво розовому облаку февральского тумана? Как же не разглядел, что не в Октябре решалось, а уже в Феврале?..
Но вот теперь я открыл, что этот путь реально был в российском прошлом – мало сказать неблагополучен, – непригляден, он нёс в себе в 1917-м анархическое разложение всего российского тела. И что ж – я с такими заодно?"

"Птичку жалко"

Под влиянием различных впечатлений, числом около десяти приснился метафизический сон, прямо хоть в хрестоматии вставляй, о тщете человеческой жизни.
Сон.
Я на холмистой местности, стоит человек с бородой, замерев как истукан и душит крупных, тощих, желтых птенцов. Абсурдность настолько велика, что я тут же подбегаю к нему и пытаюсь остановить ("зачем?", "прекратите"). Он отвечает не словами а жестами и очень бурно, смысл таков, что это мои попытки его остановить абсурдны, причем в самой абсолютной степени.
Я оборачиваюсь, вижу две проруби, у одной - белая свинья, у другой - белый, маленький единорог. Именно они ловят птенцов - опускают морду в темную воду, выжидают пару секунд и вытаскивают трепещущего, юного, желтого птенца. С ним как будто день озаряется, но ненадолго, потому что и свинья и единорог с одинаковым усердием и восторгом тащат птенца к бородатому человеку, который их убивает безучастно, механически, глядя вдаль.
Смысл такой: неважно в чьей власти ты трепетал прожитый тобою день-птенца - постыдной свиньи или божественного единорога - принцип ловли один, одно к тебе отношение и один конец в руках Механического. Единственное, что может утешить, если это может утешить - что ты все это сознаешь.