November 10th, 2016

Искусство отступать

После оставления Москвы.
Ермолов:
«Генерал Милорадович не один раз имел свидание с Мюратом , королем неаполитанским. Из разговоров их легко было заметить, что в хвастовстве не всегда французам принадлежало первенство. Если бы можно было забыть о присутствии неприятеля, казалось бы свиданье их представлением на ярмарке или под качелями. Мюрат являлся то одетый по-гишпански, то в вымышленном преглупом наряде, с собольей шапкою, в глазетовых панталонах. Милорадович — на казачьей лошади, с плетью, с тремя шалями ярких цветов, не согласующихся между собою, которые концами обернуты вокруг шеи, во всю развевались по воле ветра. Третьего подобного не было в армиях!»

Михайловский-Данилевский "Описание Отечественной войны в 1812 году":
"Милорадович, объезжая передовую цепь, увидел Мюрата, находившегося на французских аванпостах. Сближаясь понемногу, они подъехали друг к другу. "Уступите мне вашу позицию", - сказал Мюрат. - "Ваше Величество", - ответил Милорадович... - "Я здесь не король, - прервал Мюрат, - а просто генерал". "И так, господин генерал, - продолжал Милорадович, - извольте взять ее; я вас встречу. Полагая, что вы меня атакуете, я приготовился к прекрасному кавалерийскому делу: у вас конница славная, пусть сегодня решится, чья лучше: ваша или моя? Место для кавалерийского сражения выгодно: только советую вам не атаковать с левой стороны: там болота". Милорадович повел Мюрата на левое крыло и показал ему топкие места"

Коленкур:
"Русские развлекали короля этими разговорами, парализовали своей предупредительностью его активность, и авангард, обмениваясь с неприятелем только любезностями, мало продвигался за день. Чтобы оправдать свою медлительность, король заявлял, что он бережно относится к казакам, так как они не хотят больше сражаться против нас, и, по-видимому, не сегодня — завтра покинут русскую армию; с другой стороны, король замечал, что крестьяне очень недовольны своим положением и многие из них поговаривают уже об освобождении. Император спросил меня, что я об этом думаю.
— Что над Неаполитанским королем издеваются, — ответил я.
Император и князь думали то же самое.
Король организовал разведку и в конце концов увидел, что перед ним только завеса; эти учтивые казаки, которые якобы собирались действовать вместе с нами, разыграли его, а русская армия, которая, как он думал, шла по Казанской дороге, уже занимала позиции в Калужском направлении и прочно утвердилась там".

"Девочка на шаре" или "Все тайное становится явным"

Писатель Денис Драгунский: «Мои книги – это незавершенные гештальты»:
"Недавно я сдал верстку новой книжки – «Дело принципа». Это роман объемом 700 страниц, который написан от лица взрослеющей девочки, живущей в Австро-Венгрии. Действие книги происходит в 1914 году, перед Первой мировой войной. И хотя речь о девочке, там все равно – мои собственные детские переживания".

Лишние мучения

Чехов с повести "Три года", примерно с 1895 года пишет почти сплошное разоблачилово в духе Короленко и Успенского, начиная с "Мужиков" уже злобное разоблачилово. Лев Толстой интересно высказался о "Душечке" (моими словами): "Чехов хотел написать очередное свое разоблачилово по женскому вопросу, но гений его победил и он создал шедевр на все времена".
"Архирей", "Невеста", "Крыжовник", "Ионыч", "Человек в футляре" - вот только самые известные рассказы той поры, которыми нас в школе мучили и которыми на нас, невинных детей, тоску нагоняли.


Ужасный туберкулез, нет спасения.
А мы то тут при чем? Зачем не лечился а писал? Лучше бы на дуэли, еще до наступления нового века погиб, сразу после "Палаты № 6".

Вот например

Чехов "Моя жизнь" про родной Таганрог:
"Я не понимал, для чего и чем живут все эти шестьдесят пять тысяч людей. И как жили эти люди, стыдно сказать! Ни сада, ни театра, ни порядочного оркестра; городская и клубная библиотеки посещались только евреями-подростками, так что журналы и новые книги по месяцам лежали неразрезанными; богатые и интеллигентные спали в душных, тесных спальнях, на деревянных кроватях с клопами, детей держали в отвратительно грязных помещениях, называемых детскими, а слуги, даже старые и почтенные, спали в кухне на полу и укрывались лохмотьями. В скоромные дни в домах пахло борщом, а в постные -- осетриной, жаренной на подсолнечном масле. Ели невкусно, пили нездоровую воду. В думе, у губернатора, у архиерея, всюду в домах много лет говорили о том, что у нас в городе нет хорошей и дешевой воды и что необходимо занять у казны двести тысяч на водопровод; очень богатые люди, которых у нас в городе можно было насчитать десятка три и которые, случалось, проигрывали в карты целые имения, тоже пили дурную воду и всю жизнь говорили с азартом о займе -- и я не понимал этого; мне казалось, было бы проще взять и выложить эти двести тысяч из своего кармана.
Во всем городе я не знал ни одного честного человека. Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса в класс, поступали на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги; жена воинского начальника во время набора брала с рекрутов и даже позволяла угощать себя и рад в церкви никак не могла подняться с колен, так как была пьяна; во время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогом мясные лавки и трактиры; в уездном училище торговали свидетельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали с подчиненных причтов и церковных старост; в городской, мещанской, во врачебной и во всех прочих управах каждому просителю кричали вослед: "Благодарить надо!" -- и проситель возвращался, чтобы дать 30 - 40 копеек. А те, которые взяток не брали, как, например, чины судебного ведомства, были надменны, подавали два пальца, отличались холодностью и узостью суждений, играли много в карты, много пили, женились на богатых и, несомненно, имели на среду вредное, развращающее влияние".