October 26th, 2016

С наглостью гиены

Из Декларацию памяти и солидарности принятой Сеймом Республики Польша и Верховной Радой Украины на своих заседаниях 20 октября 2016 года:
"...Мы, представители Сейма Республики Польша и Верховной Рады Украины, привлекаем внимание к тому факту, что пакт Риббентропа-Молотова от 23 августа 1939 года, заключенный между двумя тоталитарными режимами – коммунистическим Советским Союзом и нацистской Германией, привел к началу 1 сентября Второй мировой войны, вызванной агрессией Германии, к которой 17 сентября присоединился Советский Союз. Следствием этих событий стала оккупация Польши Германией и Советским Союзом и массовые репрессии против наших народов".
http://gordonua.com/news/politics/parlamenty-ukrainy-i-polshu-osudili-agressiyu-sssr-nacistov-i-sovremennoy-rossii-tekst-deklaracii-155434.html
-----------------
...Поляки требовали от чехов уступить три района в Силезии — Фриштадт, Тешин и Яблунков. К ноте прилагалась карта, на которой были нанесены три зоны, первая из которых должна была быть передана в течение 24 часов, вторая — в последующие 24 часа, а третья — через 6 дней. Поскольку вслед за ультиматумом предполагалось польское военное вторжение на территорию Чехословакии, поляки и немцы обсудили разграничение оккупационных зон. Чуть позже, когда стало известно, что деморализованная Прага приняла польский ультиматум, Геринг не поленился набрать по телефону польского посла и охарактеризовал агрессию Польши как «исключительно смелую акцию, проведенную в блестящем стиле». «Во второй половине дня Риббентроп сообщил мне, что канцлер сегодня во время завтрака в своем окружении дал высокую оценку политике Польши. Я должен отметить, что наш шаг был признан здесь как выражение большой силы и самостоятельных действий», — писал Липский Беку. Осенью 1938-го «великая» Польша — которая, как писал Черчилль, «с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении Чехословацкого государства»— чувствовала себя триумфатором. Польская пресса захлебывалась от восторга: «открытая перед нами дорога к державной, руководящей роли в нашей части Европы" («Газета Польска», 9 октября 1938 г.).
(Сергей Лозунько «Уродливое детище Версаля» из-за которого произошла Вторая мировая война")

Стихи на любителя

"Чикатило в камере на досуге читает. "Больше всего из прочитанного по душе пришлись стихи Тараса Щевченко, - говорит он".


Тарас Щевченко "Гайдамаки"

"Стiни розвалили, -
Розвалили, об камiння
Ксьондзiв розбивали,
А школярiв у криницi
Живих поховали.
До самої ночi ляхiв мордували;
Душi не осталось. А Гонта кричить:
Кровi менi, кровi!
Шляхетської кровi, бо хочеться пить,
Хочеться дивитись, як вона чорнiє,
Хочеться напитись...

...Всi полягли, всi покотом;
Нi душi живої
Шляхетської й жидiвської.
А пожар удвоє
Розгорiвся, розпалався
До самої хмари.
А Галайда, знай, гукає:
"Кари ляхам, кари!"
Мов скажений, мертвих рiже,
Мертвих вiша, палить.
"Дайте ляха, дайте жида!
Мало менi, мало!
Дайте ляха, дайте кровi
Наточить з поганих!
Кровi море... мало моря..."

Чехов "Гусев" 1890

"...V
Гусев возвращается в лазарет и ложится на койку. По-прежнему томит его неопределенное желание и он никак не может понять, что ему нужно. В груди давит, в голове стучит, во рту так сухо, что трудно пошевельнуть языком. Он дремлет и бредит и, замученный кошмарами, кашлем и духотой, к утру крепко засыпает. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи, а он залез в печь и парится в ней березовым веником. Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета.

Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко... Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.
— Благословен бог наш, — начинает священник, — всегда, ныне и присно и во веки веков!
— Аминь! — поют три матроса.
Бессрочноотпускные и команда крестятся и поглядывают в сторону на волны. Странно, что человек зашит в парусину и что он полетит сейчас в волны. Неужели это может случиться со всяким?
Священник посыпает Гусева землей и кланяется. Поют «вечную память».
Вахтенный приподнимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и — бултых! Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение — и он исчезает в волнах.

Он быстро идет ко дну. Дойдет ли? До дна, говорят, четыре версты. Пройдя сажен восемь-десять, он начинает идти тише и тише, мерно покачивается, точно раздумывает, и, увлекаемый течением, уж несется в сторону быстрее, чем вниз.
Но вот встречает он на пути стаю рыбок, которых называют лоцманами. Увидев темное тело, рыбки останавливаются, как вкопанные, и вдруг все разом поворачивают назад и исчезают. Меньше чем через минуту они быстро, как стрелы, опять налетают на Гусева и начинают зигзагами пронизывать вокруг него воду...
После этого показывается другое темное тело. Это акула. Она важно и нехотя, точно не замечая Гусева, подплывает под него, и он опускается к ней на спину, затем она поворачивается вверх брюхом, нежится в теплой, прозрачной воде и лениво открывает пасть с двумя рядами зубов. Лоцмана в восторге; они остановились и смотрят, что будет дальше. Поигравши телом, акула нехотя подставляет под него пасть, осторожно касается зубами, и парусина разрывается во всю длину тела, от головы до ног; один колосник выпадает и, испугавши лоцманов, ударивши акулу по боку, быстро идет ко дну.

А наверху в это время, в той стороне, где заходит солнце, скучиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое на льва, третье на ножницы... Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягивается до самой средины неба; немного погодя рядом с этим ложится фиолетовый, рядом с ним золотой, потом розовый... Небо становится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке и назвать трудно".

Райкин, камингаут, лебеди, бюджет


"Спектакль "Все оттенки голубого" - театр Сатирикон
...Итак, живёт семья: папа, военный, мама, кадровичка, и сын-старшеклассник который сообщает, что он гей. Шок. Ужас. Ну и начинается переделка парня в "нормального". В ход шли и убеждения, и "мужские" журналы, и девушка лёгкого поведения. И вызов бабушки на перевоспитание парня высоким искусством и экстрасенсорно. Полспектакля зал хохотал до упада, в конце - плакал, потому что, сами понимаете, ни к чему хорошему это не привело.
...Но некоторые моменты я бы убрала совсем (жуткий рассказ Егора своему юному партнеру (главному герою в блестящем исполнении Никиты Смольянинова) о насилии над геем с помощью бутылок, "постельную сцену " между родителями, музыку Чайковского - это очень грубо - и радиоуправляемых лебедей".

Виктор и Данила

"Фильм "Сатана" 1990 года
...Изображая мерзавца, художник часто рисует некую "противоречивость" его натуры. Но Виктор изначально заявлен столь фантастическим выродком, что дальше доказывать это просто ни к чему. Герой Сатаны, не ведающий Добра и Зла и живущий простейшими биологическими инстинктами, кажется порождением импульсов самого Времени. Именно поэтому в нем вовсе нет идеологии с ее какими-никакими, но нравственными тормозами и скрепами. Экранным знамением этих времен шесть лет спустя станет фильм Алексея Балабанова Брат. По своим моральным качествам - вернее, по их отсутствию - его персонаж недалеко уйдет от Виктора из Сатаны, только у Балабанова он будет безмерно романтизирован за счет ходульных воззрений примитивного и сентиментального люмпена на патриотизм и социальную справедливость".
Олег Ковалов "Новейшая история отечественного кино. 1986-2000".
------
Добавлю от себя про один нюанс:
Виктор-Сатана, каким он показан, в 1990 действительно мог иметь место из-за тотального отсутствия идеологии и всеобщего отказа от нее. А вот Данила-Брат, каким он изображен, является конструкцией режиссера, он сам и окружающие его люди ограждены от идеологии и это совершенно немыслимо по реалиям середины девяностых. Потому ограждены, что если бы герой хоть раз обозначил свою позицию, не важно, за стан он ликующих или погибающих - то герой и фильм осыпались бы. Стал бы Данила ворошиловским стрелком или курганским братком вот и все.