July 6th, 2016

Красивая газетная утка

"С подачи редактора журнала «Русский архив» П. И. Бартенева по страницам многих изданий долго кочевала легенда о якобы произошедшей встрече гроба с прахом А. П. Керн и памятника Пушкину, ввозимого в Москву. Эту красивую легенду развеял уже упоминавшийся актёр московского Малого театра О. А. Правдин, поведав о действительном случае, послужившем поводом к её возникновению: «Года за два до смерти Анна Петровна сильно захворала, так что за ней усилили уход и оберегали от всего, что могло бы её встревожить. Это было, кажется, в мае. Был очень жаркий день, все окна были настежь. Я шёл к Виноградским. Дойдя до их дома, я был поражён необычайно шумливой толпой. Шестнадцать крепких битюгов, запряжённых по четыре в ряд, цугом везли какую–то колёсную платформу, на которой была помещена громадная, необычайной величины гранитная глыба, которая застряла и не двигалась. Эта глыба была пьедесталом памятника Пушкину. Наконец среди шума и гама удалось–таки сдвинуть колесницу, и она направилась к Страстному.
Больная так встревожилась, – рассказывал дальше Осип Андреевич, – стала расспрашивать, и когда после настойчивых её требований (её боялись волновать) ей сказали, в чём дело, она успокоилась, облегчённо вздохнула и сказала с блаженной улыбкой: «А, наконец–то! Ну, слава богу, давно пора!»»
(В.И. Сысоев "Анна Керн: Жизнь во имя любви")

Секреты мастерства

Жан-Клод Юнкер, председатель Европейской комиссии (высшего органа исполнительной власти Евросоюза) с лета 2014 года:
"Мы что-нибудь решаем, формулируем наше решение, объявляем о нем и некоторое время ждем, что произойдет. Если не поднимается большого крика и не происходит бунтов, потому что большинство вообще не понимает, что нами было решено, мы продолжаем действовать – шаг за шагом, пока процесс не станет необратимым".
(Цит. по Zitat von Jean-Claude Juncker)

Тодд Солондз


"Его родители хотели чтобы их сын стал раввином, но Тодд решил стать кинорежиссёром, хотя никогда серьёзно не интересовался кинематографом" ... В фильме "Счастье" (1998) по собственному сценарию, исследуя сексуальные фобии и девиации, Солондз разрушает в фильме мифологическую крепость американской семьи. Картина получила множество наград, в том числе приз ФИПРЕССИ на кинофестивале в Каннах и имела феноменальный прокатный успех".
------
Вчера посмотрел это "Счастье". 2 часа 13 минут экранного времени и состоит фильм примерно из 50 эпизодов, в которых герои подряд, без всяких исключений, во всех решительно эпизодах, оказываются в разнообразных, все время новых НЕЛОВКИХ ситуациях, преимущественно связанных с сексом, от средней тяжести, до таких, которые и Кафка с Крафт-Эбингом не выдумают.
К примеру разговор десятилетнего сына с отцом-педофилом, только что разоблаченным в изнасиловании его друга:
«- Папа, ты наверное и меня мог бы трахнуть?
- Нет сынок, на тебя бы я только подрочил».

Никто из героев не комплексует по этим невозможным ситуациям и ошарашенный зритель к финалу тоже. Мне кажется такое не миф о "крепости американской семьи" разрушает (хотя очень похоже). Мне кажется фильм оправдывает разные перверсии и выдает карт-бланш тем, кто на их рубеже. Типа: "Ребята, это не страшно. Да, выглядит поначалу невозможно и хочется убежать от этого, но к концу фильма вы будете спокойны".
Это и происходит почему-то (загадка).

И тут я возвращаюсь к тому с чего начал, к личности режиссера-сценариста, несостоявшегося раввина. Тысячи раз уже было сказано для чего подобное производится подобными, тут уж нечего добавить. Просто запомнить это имя - Тодд Солондз, у которого это получилось в карикатурной форме.

Твоему шарабану от моего шарабана



Василий Аксенов — Иосифу Бродскому

"7 ноября 1984 г., Вашингтон
Любезнейший Иосиф!
Получил твое письмо. Вижу, что ты со времен нашей парижской переписки осенью 1977 года мало в чем прибавил, разве что, прости, в наглости. Ты говоришь о вымышленных тобой предметах с какой-то априорной высоты — о каких-то идиотских «квотах» для русской литературы в Америке (кстати, для какой же книги ты расчищал дорогу в рамках этой «квоты»?) о «профессиональной неуверенности», о «крахе», выражаешь тревогу по поводу моей «литературной судьбы».
Помилуй, любезнейший, ведь ты же пишешь не одному из своих «группи», а одному из тех, кто не так уж высоко тебя ставит как поэта и еще ниже как знатока литературы.Если же вспомнить о внелитературных привязанностях — Петербург, молодые годы, выпитые вместе поллитры и тот же попугай гвинейский, много раз помянутый — то моя к тебе давно уж испарилась при беглых встречах с примерами твоей (не только в отношении меня) наглости.
Что за вздор ты несешь о своих хлопотах за меня в Колумбийском университете? Я сам из-за нежелания жить в Нью-Йорке отказался от их предложения, которое они мне сделали не только без твоего попечительства, но и вопреки маленькому дерьмецу, которое ты им про меня подбросил. Среда, в которой мы находимся и в которой, увы, мне иногда приходится с тобой соприкасаться, довольно тесная — все постепенно выясняется, а то, что еще не выяснено, будет выяснено позже, но мне на это в высшей степени наплевать.
Твоя оценочная деятельность, Иосиф (как в рамках этой твоей «квоты», так и за ее пределами), меня всегда при случайных с ней встречах восхищает своим глухоманным вздором. Подумал бы ты лучше о своем собственном шарабане, что буксует уже много лет с унылым скрипом. Ведь ты же далеко не гигант ни русской, ни английской словесности.
Я этого маленького нью-йоркского секрета стараюсь не разглашать и никогда ни в одном издательстве еще не выразил своего мнения о твоих поэмах или о несусветном сочинении «Мрамор». Уклоняюсь, хотя бы потому, что мы с тобой такие сильные получились не-друзья. Всего хорошего".