September 24th, 2012

Грачев и дух девяностых

Он негодяй, как все они в ту пору. Но, по крайней мере, воевал в Афганистане, а не заведовал в журнале "Коммунист" как жирный дедушкин внучонок. Да и злоба перегорела за столько лет. Ограничусь словами Пушкина о Бироне:
«Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени".

(no subject)

Еврейская женщина русской отличный урок преподаст: коня на скаку перекрасит, горящую избу продаст. с

Герои и толпа

Об этом диком письме творческой интеллигенции в защиту "Узников 6 мая".
У Собчак деньги отобрали, у Гудкова мандат, Шендеровича с матрасом, Рыжкова с бумагами ославили, Путина освистали, Медведева высмеяли, Немцову на джип унитаз сбросили, Холмогоров пол-Интернета зря забанил, я на валидоле целую зиму - бесплатно все говна наелись. Меня хоть одна собака пожалела? И я не буду их жалеть.

Вопрос

Проханов опять говорил вчера про "большой проект", рывок, ему оппонировал социолог Иосиф, семит, он говорил, что всем насрать на "проекты", что людям в лучшем случае нужна самореализация. И я соглашался с Иосифом. Вернее, и с ним тоже.
Большой проект, "богатыри не вы" в 2012 году... Перечтем Герцена - «Джон-Стюарт Милль и его книга «On liberty» и зададим вопрос Проханову, очень интересный вопрос:

...Ну что же, начать теперь корить ящерицу допотопным ихтиосавром - виновата ли она, что она маленькая, а тот большой? С.Милль, испугавшись нравственной ничтожности, духовной посредственности окружающей его среды, закричал со страстей и с горя, как богатыри в наших сказках: "Есть ли в поле жив человек?"
...Зачем же он его звал? Затем, чтоб сказать ему, что он выродившийся потомок сильных праотцев и, следственно, должен сделаться таким же, как они.
Для чего?
- Молчание.

И Роберт Оуэн звал людей лет семьдесят сряду и тоже без всякой пользы; но он звал их на что-нибудь Это что-нибудь была ли утопия, фантазия, или истина, нам теперь до этого дела нет; нам важно то, что он звал с целью; а С. Милль, подавляя современников суровыми, рембрандтовскими тенями времен Кромвеля и пуритан, хочет, чтоб вечно обвешивающие, вечно обмеривающие лавочники сделались из какой-то поэтической потребности, из какой-то душевной гимнастики - героями! 

Это будет очень справедливо и еще больше обидно - но неужели от этого кто-нибудь оставит свой пошлый, но удобный быт, и все это для того, чтоб величаво скучать, как Кромвель, или стоически нести голову на плаху, как Дантон? Тем было легко так поступать, потому что они были под господством
страстного убеждения - dune idee fixe. Такая idee fixe был католицизм в свое время, потом протестантизм, наука в эпоху Возрождения, революция в XVIII столетии.

Где же эта святая мономания, этот magnum ignotum 85, этот сфинксовский вопрос нашей цивилизации, где та могущая мысль, та страстная вера, то горячее упование, которое может закалить тело, как сталь, довести душу до того судорожного ожесточения, которое не чувствует ни боли, ни лишений и твердым шагом идет на плаху, на костер? Посмотрите кругом - что в состоянии одушевить лица, поднять народы, поколебать массы: религия ли папы с его незапятнанным рождением богородицы, или религия без папы с ее догматом воздержания от пива в субботний день? Арифметический ли пантеизм всеобщей подачи голосов или идолопоклонство монархии, суеверие ли в республику, или суеверие в парламентские реформы?.. Нет и нет; все это бледнеет, стареет и укладывается, как некогда боги Олимпа укладывались, когда они съезжали с неба, вытесняемые новыми соперниками, подымавшимися с Голгофы. Только на беду их нет у наших почерневших кумиров, по крайней мере С.Милль не указывает их. Знает он их или нет, это сказать трудно.
---

Иосиф назвал: "самореализация". Не громко, но очень может быть.  Проханов назвал "большой проект", но  САМ ПО СЕБЕ - может ли он быть кумиром? Если нет (а так и есть) - тогда ЧТО? Самодержавие? Православие? Народность? Что?

(no subject)

Вся эта японская хрень, изысканность для бедных под негритянские там-тамы вокруг.

Кипа-кипишь. Благополучный финал

Быт войны

1945
...В подвале коллекция редких ковров. Каждый ковер в трубчатом футляре. Ковры потом развернули и подсунули под колеса буксовавших машин. Помогло. Это - не единственная дикость. В дворцовом зале особняка огромная коллекция гравюр, они в больших бледно-оливковых папках. Стеллажи с папками в два этажа по всему залу... В одном конце зала солдат развел на полу костерок. На выдвинутом шомполе греет котелок. Топит гравюрами. Греет воду для санитара. Рядом на разостланных гравюрах санитар перевязывает тяжелораненного. Один солдат ходит и ножницами вырезает из гравюр голых баб. И грохот, грохот разрывов. Это из оврага за домом немцы фауст-патронами ломают стены следующего ряда красивых дворцовых комнат.

Рядом на горке особняк. Ложимся в нем спать. Наверху кто-то ходит. Подымаюсь. В спальне посторонний солдат под шкафом из карельской березы, в котором висят меховые пальто, разводит костер. "Ты зачем?" - "Они мою деревню спалили". - "Пошел вон". И все-таки он сжег дом. Мы ночью выпрыгивали в окно. Упрямый был солдат.

На входящей в город аллее повешены на деревьях, вверх ногами, немецкие солдаты с распоротыми животами и надписью: "За измену Фюреру". Говорят, это делают заградотряды из власовцев.

Хоронят трупы. Много убитых лошадей. Группы пленных немцев за веревку с крюком тащат конские трупы в море. У одной группы конвоир - молодой поляк. Хлопает себя тросточкой по голенищу и покрикивает. Видно, изображает немецкого надсмотрщика. У другой группы конвоиром наш солдат, сибиряк. Он поставил карабин к стене и вместе с пленными тянет веревку.

В Мариенбурге освободили лагерь-госпиталь английских, французских, датских военнопленных. Вроде богатой гостиницы. Свои посты, кортики у старших офицеров, письма из дома, посылки Красного Креста.

...После лагерей проверки часть из них попадает сразу в наши войска. Попавший в мой взвод боец рассказывает - "Как американцы пришли, я взял автомат и пошел по домам убивать тех, кто нас мучил. Я город хорошо знал... Тут меня привели к американскому коменданту. "Ты, - говорят, - ходишь людей убиваешь?" - "Я тех, кто нас мучил в лагере. Зол на них". А он мне: "Ну ладно, еще четырех убей и хватит". А потом - взяли в их часть. Я шел с ними и до американца в дома заходил, проверить - нет ли засады или мин. Они сами-то очень берегутся. Так и шли на восток".

Велено молодым немкам явиться к ратуше. Боятся подвоха, но пришли. В брюках, с тяпками. Дрожат. Подкатили подводы. Веселый лейтенант Валентин говорит им в поле: "Вы не слишком старайтесь. Сделайте перерыв, зарежьте барана и поешьте". Назавтра в городе стало веселее. Улыбки. На Валентина показывают друг другу на улице.

Немецкие телефонистки рассказывают. Сначала пришли американцы. Боев не было. Но они отнимали обручальные кольца, вывозили хорошую мебель, в купальне приставали. Их сменили англичане. Они велели встречным немцам сходить с тротуара, уступая дорогу. Купальня была пять дней для англичан, два - для немцев. А у вас все просто. Только почему вы едите из поместья, а не везете еду из России?

Стучат платформы. Ночью в Польше по эшелону стреляют из леса. У одного солдата срезают бритвой карман с документами и ордена, это власовцы ищут чистые бумаги. Вора заметили, били и сбросили между вагонов под колеса.

Отсюда

Народ и власть

Первенцев, Дневник,запись от 19 ноября 1941 года:
“Паника, охватившая Москву, и временное безвластие очень слабо колыхнули остальные области, лежащие на пути нашего отхода. Правда, это развязало настроения и языки. Мы встречали крестьян, которые ругали советскую власть открыто и говорили нам, что лучше жить сытым рабом, чем голодным свободным. Мы видели разнузданные страсти колхозников, открыто ждущих прихода Гитлера, мечтающих о смене режима на англо-американский, демократический. Но власти сидели крепко на своих местах, и защита столицы заставила притихнуть эти настроения… Город гудел, особенно окраины. Рабочие крупнейших заводов ругали власть и угрожали. Решение о взрыве метро и заводов было встречено с колоссальным недружелюбием. По городу шныряли агитаторы, подбивающие народ на восстание. Но система все же была крепка своим прежним авторитетом, в городе была армия, и попытки мятежа в широком плане были бы, конечно, обречены на неудачу”
Отсюда

Георгий Свиридов о Твардовском

Не совсем эти рассуждения украсили его биографию и не совсем они были для него полезны. Сначала о Есенине, которого он взялся хулить и противопоставил ему Исаковского и Багрицкого, заявляя, что зря Есенина проходят в школах, что надо бы проходить Багрицкого. Это я понять не могу. Впрочем, под конец жизни он сильно попал в объятия не просто дамские, но еврейские, очень сильно попал в эти объятия и так оскоромился в смысле моральном, что удивительно.
Отсюда
Но он это понимал, запись в Дневнике:
“26.IХ.62. ...Вообще эти люди, все эти Данины, Анны Самойловны (А. С. Берзер)  вовсе не так уж меня самого любят и принимают, но я им нужен как некая влиятельная фигура, а все их истинные симпатии там — в Пастернаке, Гроссмане и т. п. — Этого не следует забывать.
----
Копия как Ельцина использовали, такой же простой сильно пьющий русачок.