October 19th, 2011

Cosa nostra, Omerta, круто!

Бенедикт Сарнов:
"Собрались мы как-то в Малеевке, в большой комнате старого — еще деревянного — коттеджа. Сидели допоздна, рассказывали какие-то истории. И вдруг Саша наклонился к уху тогдашнего моего дружка и соавтора Стасика Рассадина и сказал:
— Обрати внимание, нас здесь человек, наверно, тридцать?
— Да, не меньше, — согласился Стасик.
— И из всех тридцати только мы двое с тобой русские. Все остальные — евреи.

...Вот эту историю я и рассказал тогда Тамаре. … Тамара сказала: — А может быть, Бен, ты придал этой истории такое преувеличенное значение, потому что у тебя, ну что ли, особая чувствительность к этому вопросу? Я возмущенно сказал, что никакой такой особой чувствительности к этому вопросу никогда за собой не замечал. ... Тамара ушла обратно, на свой пляж, где ее ждала своя компания. И тут старик Тышлер, не проронивший в продолжение всего этого разговора ни единого слова, и произнес ту свою, до глубины души поразившую меня фразу.
— Такие разговоры, — сказал он, — не следует вести с неевреями. Даже с евреями, у которых есть хотя бы четверть нееврейской крови, я не стал бы заводить такие разговоры"

Совсем другой


Евгений Цымбал:
«На съемках „Сталкера“ у Саши иногда были моменты, когда, возвращаясь со съёмок, он просто дрожал от ярости. Он до каких-то физиологических реакций, чуть ли не до тошноты не хотел быть таким, каким его заставлял быть Тарковский. Кайдановскому очень не нравилось то, что Андрей заставлял его выворачивать из себя то, чего он категорически не хотел никому показывать. На съёмке Саша всё это послушно делал, но после съёмки у него было состояние, которое я бы назвал компенсацией. Он страшно хотел быть таким, каким он был в жизни и каким хотел быть всегда. Цельным, твердым, жестким, реактивным. Иногда это вырывалось в какое-то экстремальное поведение».