March 9th, 2010

Как в той войне незнаменитой

Кутузова призвали в 12 году спасать Империю не столько по воле «гласа народного», сколько под впечатлением ВИРТУОЗНОГО завершения им русско-турецкой войны 1806-1812гг. Что он сделал под Рущуком?

В июне 1811 года 60-тысячная армия Ахмет-паши начала наступление на Рущук. Кутузов, вместо того, чтобы ввязаться в обычную восточную войну связанную с захватом и удержанием крепостей (Измаил, Очаков) применил истинно скифскую тактику. Он разрушил крепость и, изобразив вынужденное отступление, отвёл войска за Дунай. Это воодушевило турок и в конце августа Ахмет-паша, также переправил половину свой армии на левый берег Дуная.

Несколько недель Кутузов приучал турок к появлению наших казаков на правом берегу, усыпил их бдительность - и 2 октября наш 10-ти тысячный корпус, тайно переправившись западнее Рущука, наголову разбил оставшегося на турецком берегу противника, и из его же лагеря, его же пушками, при поддержке Дунайской флотилии, начал обстреливать турок на левом берегу!

Блокада и обстрел продолжалась до 2 ноября. Турки страшно бедствовали, ЕЛИ КОНИНУ. Когда наконец сдались – им были предоставлены почетные условия, фактически знаменитый ЗОЛОТОЙ МОСТ (пленные считались «гостями») До мая 1812 Кутузов вел расслабленные переговоры в Бухаресте (сопровождая их знаменитым, страстным романом с 14 летней (!) замужней (!!) валашкой) и закончил их когда царь был просто выведен из себя таким промедлением.

Не правда ли - похоже на то, что он проделал в тот же год и с французами? Бородино, пожар Москвы, слава Наполеона все затмевают – и мы не видим ПЛАНА, расчетливости Кутузова, его гениальности. Но вот Рущук – и большое видится в малом.

Перескажу простые речи

Продолжаю комментировать «Евгений Онегин»
ГДЕ НАХОЖУСЬ: Четырнадцатая строфа третьей главы. Окончание литературного отступления.
ТЕКСТ:
Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец...
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.

КОММЕНТАРИЕВ У НАБОКОВА, ЛОТМАНА, БРОДСКОГО НЕТ

Нудное литературное отступление завершается пошловатым латыбором. Скучнейшая третья глава! Как сквозь тебя пробраться?

Половина – сиропная любовь Тани, половина – три отступления «ни о чем» и сиропное же письмо Онегину. Лишь начало, две строфы с няней, да строфа о «сельской остроте» - (1/10 главы!) хоть чем-то напоминают обычный блеск романа. Патока, патока, патока…

Вот и видно, что ЕО – не о чувствах, не о любви, - разве в силу Пушкина изображена она в романе? Нет, прав был разночинец – «энциклопедия русской жизни», все остальное вторично, в особенности «любовь».

(no subject)

Всю жизнь перехожу от мещанства к фиглярству и обратно. Посередине – пошлость. Что ж, так тому и быть.

(no subject)

Ужас не в глупостях совершенных, а в том довольстве собой и спокойствии с которыми их совершал. Вот этого уже не исправить и не отмолить. Клеймо!

Т.Кибиров

"...Счастьичко наше, коза-дереза,
вша-вэпэша да кирза-бирюза,
и ни шиша, ни гроша, ни аза
в зверосовхозе «Заря коммунизма»...

Вот она, жизнь! Так зачем же, зачем же?
Слушай, зачем же, ты можешь сказать?
Где-то под Пензой, да хоть и на Темзе,
где бы то ни было — только зачем же?
Здрассте пожалуйста! Что ж тут терять?

Вот она, вот! Ну и что ж тут такого?
Что так цепляет? Ну вот же, гляди!
Вот полюбуйся же! Снова-здорово!
Наше вам с кисточкой! Честное слово,
черта какого же, хрена какого
ищем мы, Сема,
да свищем мы, Сема?
Что же обрящем мы, сам посуди?

Что ж мы бессонные зенки таращим
в окна хрущевок, в февральскую муть,
что же склоняемся мы над лежащим
мертвым ли, пьяным под снегом летящим,
чтобы в глаза роковые взглянуть.
Этак мы, Сема, такое обрящем...
Лучше б укрыться. Лучше б заснуть.
Лучше бы нам с головою укрыться,
лучше бы чаю с вареньем напиться,
лучше бы вовремя, Семушка, смыться...
Ах, эти лица... В трамвае ночном
татуированный дед матерится.
Спит пэтэушник. Горит «Гастроном'.
Холодно, холодно. Бродит милиция.

Вот она, жизнь. Так зачем же, зачем же?
Слушай, зачем же, ты можешь сказать,
в цинковой ванночке легкою пемзой
голый пацан, ну подумай, зачем же
все продолжает играть да плескать?
На солнцепеке
далеко-далеко...
Это прикажете как понимать?

Это ступни погружаются снова
в теплую, теплую, мягкую пыль...
Что же ты шмыгаешь, рева-корова?
Что ж ты об этом забыть позабыл?
Что ж тут такого?
Ни капли такого.
Небыль какая-то, теплая гиль.

Небо и боль обращаются в дворик
в маленькой, солнечной АССР,
в крыш черепицу, в штакетник забора,
в тучный тутовник, невкусный теперь,
в черный тутовник,
зеленый крыжовник,
с марлей от мух растворенную дверь.

Это подброшенный, мяч сине-красный
прямо на клумбу соседей упал,
это в китайской пижаме прекрасной
муж тети Таси на нас накричал!
Это сортир деревянный просвечен
солнцем июльским, и мухи жужжат.
Это в беседке фанерной под вечер
шепотом страшным рассказы звучат.
Это для папы рисунок в конверте,
пьяненький дядя Сережа-сосед,
недостижимый до смерти, до смерти,
недостижимый, желанный до смерти
Сашки Хвальковского велосипед!..

Вот она, вот! Никуда тут не деться.
Будешь, как миленький, это любить!
Будешь, как проклятый, в это глядеться,
будешь стараться согреть и согреться,
луч этот бедный поймать, сохранить!

Щелкни ж на память мне Родину эту,
всю безответную эту любовь,
музыку, музыку, музыку эту,
Зыкину эту в окошке любом!
Бестолочь, сволочь, величие это:
Ленин в Разливе,
Гагарин в ракете,
Айзенберг в очереди за вином!

Жалость, и малость, и ненависть эту:
елки скелет во дворе проходном,
к международному дню стенгазету,
памятник павшим с рукою воздетой,
утренний луч над помойным ведром!
Серый каракуль отцовской папахи,
дядин портрет в бескозырке лихой,
в старой шкатулке бумажки Госстраха
и облигации, ставшие прахом,
чайник вахтерши, туман над рекой,

В общем-то нам ничего и не надо.
В общем-то нам ничего и не надо!
В общем-то нам ничего и не надо —
только бы, Господи, запечатлеть
свет этот мертвенный над автострадой,
куст бузины за оградой детсада,
трех алкашей над речною прохладой,
белый бюстгалтер, губную помаду
и победить таким образом Смерть!

Семушка, шелкова наша бородушка,
Семушка, лысая наша головушка,
солнышко встало, и в комнате солнышко.
Встань-поднимайся. Надо успеть".
Полностью

(no subject)

Этакий собор («банка с вареньем»), да еще в честь юродивого, в центре Империи, напротив цитадели власти – нет, только закатав в асфальт собор Василия Блаженного сможем мы стать частью «цивилизованного мира»