June 22nd, 2009

«Революция планктона» в Иране

Классика жанра: приурочено к выборам, во главе - бывший функционер, лозунги "за демократию и свободу", водометы, "озабоченность" Запада. Но местная специфика: никакого "Духа майдана", свистков и гвоздик в потной пятерне. Постреливают. Каша из Тянаньминя, и Чехии. Шииты!

«Никто не хотел умирать». Нервы не выдержали от постоянных угроз Израиля и США. Если поставить одну артиллерийскую батарею под Москвой, и пригрозить пальбой в обмен на дружбу – а власть призовет к «стойкости», - то там такое же начнется. Выбегут во главе с Касьяновым толпы.

Девяностые

Ельцинская эпоха была лишь завершением эпохи брежневской, ее апофеозом. Горбачев, бедняга, пытался придать неизбежному (увы) свинству цивилизованные, государственные формы – но его смели евреи и черномырдины (как Хрущева-идеалиста смели брежневцы)

Ужасы девяностых, их жестокость («беспредел») были вызваны не «падением нравов» а тем, что слишком легкодоступны оказались в тот период богатство и власть. «Нет человека (БАБа, Листьева) – нет проблемы». Это аномалия. Так не должно быть. «Приблизь» вот сегодня так богатство и власть к народу как приблизили в девяностые – и снова озвереем. И в любой стране так, и в Швейцарии и в США.

Федор Бондарчук

Гляжу на Федора Бондарчука (Московский кинофестиваль), БЕЛОСНЕЖНЕЙШАЯ рубаха расстегнута. Лысина, бородка, что-то говорит. Может он что-то перепутал? «Режиссер». Может ему в Ксении Собчак податься, пока не поздно?

Ах!

Лето 1849 года… Российский поэт Жуковский по крайней надобности вздумал путешествовать по Германии:
«Перед нашим вагоном и позади его около тридцати вагонов, все наполнены солдатами и пьяной чернью с заряженными ружьями, косами, дубинами и прочими конфектами; крик, шум, топот, стрелянье из ружей; и на каждой станции надобно было ждать: одни выходили из вагонов, другие в него лезли – с криком, песнями, воем, лаем, стрельбой; наконец до десяти герое село на кровле нашего вагона».

Европа!
А у нас – «Миргород», Николай Павлович, «Мертвые души».
Ужасно!

"Мастер и Маргарита"

Уже масса «эмпирического материала». Уже воочию знаю пятерых «неудачников» «по жизни», «навсегда».

Тасую, перебираю их словно карты: «Что общего»? «В чем секрет? Чего избегать?»
Да: «грешили», Да: «не развивались». Были глупы и самонадеянны. Да, но не это главное, не это.

Главное: они изменили себе – они не знали себя – не испытали. Были ТРУСАМИ.
Вот уж не думал – к истине нелюбимого мною Булгакова приду: «Трусость – самый страшный порок»

Дм. Бобышев

ТРОЦКИЙ В МЕКСИКЕ

Дворцы и хижины, свинцовый глаз начальства
и головная боль, особенно с утра, —
все нудит революцию начаться.
— Она и началась, но дохлая жара...

В жару, что ни растет, от недостатка вянет,
в сосудах кровяных — ущербный чёс и сверб.
Коричнево висит в голубизне стервятник, —
эмблема адская, живосмертельный герб.

То — днем. А по ночам — поповский бред сугубый:
толпа загубленных, и всяк — в него перстом.
Сползают с потолков инкубы и суккубы,
и мозг его сосут губато и гуртом.

Опять напиться вдрызг? Пойти убить индейца?
Повеситься, но как? Ведь пальмы без ветвей.
Да из дому куда? А — никуда не деться:
Поместье обложил засадами злодей.

Те — тоже хороши. Боялись термидора,
а бонапартишка — изподтишка, как раз, —
(как дико голова, и нет пирамидона)...
Французу — Корсика, что русскому — Кавказ.

Но каково страну, яря сословья,
блиндированным поездом ожечь;
не слаще ль этот рык, чем пение соловье —
рев скотской головы пред тем, как с плеч!

Мятеж, кронштадский лед, скорлупчатое темя...
...Боль на белый свет!.. Молнийный поток.
— Что это, что?.. А — все. Мерцающая темень.
Жизнь кончена. В затылке — альпеншток.

1984

Андрей Сергеев

«Россия для приезжего — орех,
Который надо разгрызать зубами,
Экзаменуясь под зевотный смех
На роль в еще не сочиненной драме
С негаданной развязкой…
…Всегда фекаловатый Чернышевский
Петролеем и серой вдруг запах;
Он выскочил на освещенный Невский
В покрытых свежей копотью очках;
Ему навстречу мчался Достоевский;
Городовой был рядом, в двух шагах,
Но по гнилой интеллигентской складке
Писатель не донес и слег в припадке.
А встав, он поднял виденное зло
До эсхатологического чина:
— Отечество нам Царское — Село,
А Верховенским адская — машина:
Безумцы бредят, что в аду тепло,
Что бытие — колеса и пружина,
Что надо рвать Россию как запал,
Чтоб мир взорвался и в тепло попал...»

Полностью поэма «Шварц»