November 16th, 2006

Ни о чем

Попытка рецензии
Галковский выпустил новое издание своего «Бесконечного тупика» и ныне сильно его рекламирует. Хочу высказаться – это брюзжание объемом в «Войну и мир» читать (на мой взгляд) совершенно излишне. Двадцатипятилетний не-гений хочет свою образованность показать – но я то тут при чем? Однако нечто очень ценное в романе все-таки присутствует.
Collapse )

Продолжаю комментировать «Евгений Онегин»
ГДЕ НАХОЖУСЬ: Пятьдесят первая строфа первой главы. После рассказа о Онегине, его жизни, характере, времяпрепровождении, после череды отступлений, автор доходит до самых последних событий предшествующих началу романа – смерти отца, и ожидания наследства от дяди.
ТЕКСТ:
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди-старика.

Collapse )
Умер отец. (Любопытно – во всем романе ни слова о матери Онегина – как-то к слову не пришлось).
Итак – умер отец. Произошло первое из череды ВНЕШНИХ по отношению к Онегину событий, которые то и составляют роман. Он – всегда лишь реагирует. Татьяна – первая написала письмо мужчине, Ленский – вызвал на дуэль друга… Онегин? Что ж - он отчитал девицу и застрелил юношу. Он напоминает реку, сонную ОНЕГУ текущую по российским просторам – на берегах суета, там умирают, женятся – а река сама по себе, она лишь все ОТРАЖАЕТ:

«…получив посланье Тани,/ Онегин живо тронут был»

«Стал также целить — но как раз/Онегин выстрелил...»

«Она ушла. Стоит Евгений,/Как будто громом поражен».

Не потому ли пушкинский роман нам так пришелся по душе, что его герой «не напрягает»? Он незаметен и чувств никаких ни у кого, кроме как у Татьяны, не вызывает и вызвать не может. Течет себе и течет по Руси и никаких у него в голове мертвых душ, никаких старых дубов – то есть как мы течет в наши счастливейшие годы

(И вся русская литература «после Пушкина» все удалялась и удалялась от этого «чистого бытия» к бытию «наличному», все разрисовывала созданную им матрицу, куклу – Онегина, и дойдя в этом до предела, до сверхъестественного совершенства в персонажах Толстого и Достоевского - остановилась, выдохлась, деградировала).


ЕЩЕ МНЕНИЕ О СТРОФЕ:
Пишет petrazmus: Collapse )




LII
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань готовую земле.




Жак Казот на званном обеде у герцогини де Граммон предсказал революцию 1788года.
Жан де Лаграп записал эти пророчества, они были найдены у него в бумагах, после смерти в 1803 году. Возможно это всего лишь легенда:
Казот предсказал:
Что философ Кондорсе примет яд в ожидании казни,
что моралист Шамфор вскроет себе вены, но умрет лишь через месяц,
что астронома Байи растерзает толпа,
что герцогини де Граммон умрет на плахе,
что единственной жертвой палача к которой допустят духовника будет король.

Барюэль в «Истории церкви революционного времени» описывает случившееся с графиней де Периньон, которую вместе с двумя ее дочерьми поджарили на площади Дофин, после чего там же сожгли заживо шестерых священников, отказавшихся есть жаренное мясо несчастной (некая госпожа де Сомбрей выпила ведро крови, что бы спасти жизнь своего отца). В Пале-Рояль торговали пирожками из человеческого мяса, а сентябрьские палачи пили водку вперемешку с пушечным порохом и закусывали хлебом, смоченным в ранах убитых.

Весь путь от тюрьмы Консержер до гильотины Демулен прорыдал. Он кричал веселящейся толпе: «Народ! Тебя обманывают! Убивают твоих лучших защитников!» Дантон пытался его образумить: «А! Оставь эту подлую сволочь!»

На эшафоте он вырывался от помощников палача, пытавшихся остричь его волосы и страшно кричал –«Злодеи!»

Люсиль Демулен, его жена, была казнена через восемь дней.

Но самая страшная сцена на мой взгляд – вот эта:

Зарисовки Вен.Ерофеева о нравах в СУС-5, Строительном управлении связи, где он работал кабльщиком-спайщиком на монтажных работах. Они смешные и короткие, но под катом, т.к. матерные.

«СУС-овские понятия. Если ты скажешь, что потерял 2 с полтиной, тебе посочувствуют. Но если б глюковский Орфей пожаловался:
Я лишился Эвридики!
С горем что сравнить моим?
- они ответили бы, что Эвридик до хуя и что Орфей с ней не расписан, и раскисать нечего»
* * *
«1.10-65. В селе Красное Липецкой области.
На пороге чайной Миша вызывает дряхлую строжиху на откровенный разговор.
- Тут у вас бляди есть, бабушка?
- Есть, миленький, как не быть, есть.
- А на рожу – ничего?
- Да ничего сынок, командировочные они, практиканты.
- А ебать дают, бабуся?
- Дают, родной, дают.»


Не могу себя представить в Париже. Кем? Идиотом-туристом в шортах и фотоаппаратом? Снобом, изучающим никому не ведомые улочки связанные с никому не ведомыми людьми? что б потом гордится этим всю жизнь? Наконец, фантастически, - «парижанином» - этим лягушатником в пижаме с кантом?

Претенциозно это звучит (первый признаю), но представить себя в Париже «не пошло» могу только – в толпе негров, (или лучше во главе толпы, как Бендер), врывающейся в центральные кварталы Парижа, и крушащей там все.

Все остальные города – пофиг, а вот перед Парижем благоговею до такой степени.
(Брат рассказывал – будучи в командировке в Китае, он все четыре часа проведенных в Пекине пробегал в поисках водки. Вот это тоже неплохо, - мне понравилось! Главное – не туристом и не снобом – а как карта легла)


Станиславский вспоминал, как однажды его беседу с Толстым в его кабинете, в Ясной Поляне прервала ворвавшаяся жена писателя. Оказывается, она подслушивала их разговор, находясь в соседней комнате и не смогла перенести критику режиссером толстовской «Власти тьмы». Она орала до тех пор пока дочь ее не увела. Как свидетельствует Станиславский, в продолжении всей этой сцены Толстой молчал и «только теребил бороду», а когда наконец дверь за женой закрылась обратился к нему: «Итак, на чем же мы остановились?»
* * *
После его ухода из дома она демонстративно пыталась утопиться, ее схватили. «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» - это об этом.
* * *
Когда умирал – жена приехала в Астапово, ходила вокруг дома где он лежал, и пыталась к нему прорваться. А у него был предсмертный кошмар, что это она ходит за стеклянной дверью и в любую минуту может войти – успокоился лишь тогда, когда дверь занавесили.

ЕВРЕИ

Евреи в России: “Хоть в Орде, да в добре.”

Продолжаю комментировать «Евгений Онегин»
ГДЕ НАХОЖУСЬ: Пятьдесят восьмая строфа первой главы. Продолжение лирико-литературного отступления.
ТЕКСТ:
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

Набоков, Бродский, Лотман, Писарев ничего интересного не пишут.

МОИ ИНСИНУАЦИИ:

Вот – сразу видно человека ранешных, до-фрейдовских времен – поэт и не подозревает, что безумная тревога любви может быть избыта чем-то кроме «Чудного мгновенья». Мы же, после Фрейда, основываясь на признании автора, вправе предположить, что поэт в этой строфе «проговорился», и что вся первая глава есть чистой воды сублимация. Что она, к примеру, ироничное жизнеописание блестящего соперника. Или – что «намарал» он все же свой портрет - «улучшенный и исправленный» - для Нее… Однако, оставим разработку этой темы будущим пушкинистам-фрейдистам…

В сторону шутки, давайте о другом. Итак, автор, любя был «нем» - а его герои?
«Дай, няня, мне перо, бумагу,
Да стол подвинь…»

«Берет перо; его стихи…»

«Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье…»

Все строчат письма, стихи, разглагольствуют… Один автор, «суровый славянин», нем. Примечательно и символично. Автор, поэт, Пушкин – как некая точка отсчета. Константа и водораздел одновременно. Любопытно.

Есть точка зрения, что «с версией происхождения нашей литературы «от Пушкина» надо покончить», что «Ни Гоголь, ни Достоевский, несмотря на великий пиетет к Пушкину, - не имеют ничего в себе пушкинского, и, в сущности, совершенно «выели» ( как выедает кислота) пушкинскую стихию в русском сознании, пушкинскую ясность, пушкинский покой, пушкинское счастье», и что поэт на самом деле и всего лишь - «существенно заканчивает в себе огромное умственное и вообще духовное движение от Петра и до себя» (Розанов).

И, рискну предположить, что именно в ЕО, было сконцентрировано это «окончание», пресловутый ответ русского народа «на реформы Петра». Что весь роман – как встреча Европы с Азией и ее, Европы, поражение…

И (но) этого не поняли, литераторы, вместо того, что бы просто восхититься, взяли из романа несущественное - и стали это несущественное тянуть и тянуть, тиражировать и копировать. Что же вышло? А вышло закономерное:
Снова Розанов: «По содержанию литература русская есть такая мерзость бесстыдства и наглости как ни единая литература… Народ рос совершенно первобытно с Петра Великого, а литература занималась только, «как они любили» и «о чем разговаривали». «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература».














ЕЩЕ МНЕНИЕ О СТРОФЕ:
Пишет petrazmus: Collapse )




LIX
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.